22. Долгожданное расслабление
27 марта 2022 г., 23:00
Когда Изуку кажется, что прошла самая настоящая вечность с того момента, как он вместе со своим наставником выбрался с территории школы на прогулку, несмотря на все голоса в голове, твердящие о том, что это далеко не самая лучшая и не самая продуманная идея; на самом же деле проходит чуть больше семи-пятнадцати минут.
И, вероятно, самое ужасающее для Мидории на тот момент — абсолютная тишина, давящая не только на слух, но и на сознание, на мысли, которые и без того были во много-много раз тяжелее, чем свинец… или же попросту напоминали грозовые тучи в самом начале весны.
Потому что юноша не знал и не понимал, к чему стоит готовиться, что конкретно скажет Тошинори. И логическая часть Изуку говорила ему, что нет надобности в слишком сильном беспокойстве, в чрезвычайно сильном волнение относительно того, что предстоит услышать от того человека, кем он восхищался, вероятно, почти всю свою жизнь.
Однако другая часть Мидории, такая мрачная, практически боязливая, напряжённо думала о том, что надеяться на что-то хорошее сейчас — так же бессмысленно, как и тратить на такого никчёмного человека своё личное время. В конце концов, Яги мог заняться чем-то полезным или просто отдохнуть, а не…
Изуку не уверен, капли дождя ли это на его щеках, или же слёзы. Но сегодня на редкость хорошая, солнечная погода, а небо чистое и ясное, чтобы так просто, ни с того ни с сего, пролилось бы хотя бы несколько капелек дождя. Ах, кое-кто опять влип, верно? Потому что Тошинори уж точно нельзя назвать ни слепым, ни глупым человеком.
Он, оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что поблизости нет никого от слова «совсем» — по крайней мере, временно; неожиданно останавливается, замирает на месте, точно вкопанный, однако прежде — поворачивается к своему преемнику так быстро, насколько это возможно, останавливая его.
Ситуация кажется неловкой и ещё более напряжённой, чем ранее — с замешательством в глазах и после явной внутренней борьбы Яги кладёт свои руки на плечи опустившего голову Мидории — он надеется, что так не будет видно его слёз — проявление слабости, проявление беспомощности, проявление жалкости…
Изуку жалок, иначе и быть не может — как кажется ему самому, но никак не Тошинори, замешательство которого вмиг сменяется на что-то другое, а именно — хмурость, почти что грусть, и неизменную решительность, уверенность в действиях, в словах и во всём остальном.
— Мой мальчик, — хрипит Яги, потому что когда он смотрит на плачущего Мидорию — и плачущего не просто так, не по каким-нибудь там пустякам; горло перехватывает, как и дыхание, как и мысли, как и сердце от такой неправильности, несправедливости: этот человек не должен плакать, нужно срочно исправлять такое упущение, — просто выслушай меня.
Изуку не реагирует никак, всё также держит голову и взгляд опущенными — стыд, неловкость и разочарование в себе открыто читаются в его позе, поэтому Тошинори идёт на самые крайние меры — осторожно берёт юношу пальцами за подбородок, приподнимая его голову, желая смотреть глаза в глаза.
Ведь глаза — зеркало души, и когда то зеркало поцарапано, совсем немного повреждено, не говоря уже о том случае, когда оно окончательно разбито — это видно, заметно слишком хорошо, как и сейчас: душа Мидории, израненная и избитая со временем, для наставника — как раскрытая книга.
И одновременно — трудно понять, и одновременно — Яги способен только догадываться о том, о чём думал и продолжает думать Изуку, но кое-что он знает наверняка: мальчишка плохо, очень-очень плохо относится к себе. И в последнее время — особенно.
— Ты, — вдыхает побольше воздуха Тошинори, потому что кажется, что его катастрофически мало — в отличие от тяжёлых мыслей, внезапно зародившихся в голове, — самый достойный, самый чудесный, самый храбрый, самый отважный в мире человек, которого я только знаю. И не смей думать иначе.
Голос Яги резкий, не терпящий возражений, ведь возражений и не должно быть — как вообще Мидории, такому светлому, чистому и жизнерадостному мальчишке, могло прийти в голову что-то откровенно плохое про себя? Но не только от этого Символ Мира чувствует, что его личный мир вот-вот пошатнётся.
«Почему он не рассказал мне раньше? Почему он молчал всё время? Я мог предотвратить такой исход, я мог остановить всё вовремя», — болезненный укол прямо в сердце, прямо в душу — ещё одно напоминание, насколько же ослабел Всесильный, ещё одно напоминание, что всех спасти невозможно.
Но не спасти того, кто стал настолько близким и важным ему… Тошинори ненавидит себя самого ровно во столько же раз, во сколько Изуку ненавидит себя, потому что в голове, как сирена, звучит одно-единственное: «спаси, спаси его, ты ведь способен на это…».
Забавно, что если Всесильный спасал людей даже из самых ужасающих ситуаций, то сейчас он был в полнейшей растерянности, искренне не понимая и не зная, что нужно сделать: спасти человека из горящего здания, из рук злодея или откуда-либо ещё — одно, спасти человека от ненависти к себе — другое, совершенно иное.
Всесильный казался самому себе бессильным сейчас. Но когда он в растерянности, но когда он не способен спасти кого-то по привычному сценарию, на смену той привычке и обыденности приходит сердце — большое и распахнутое, открытое для Мидории и до жути желающее его спасти.
И тогда вместо всех слов и откровенно лишних фраз Яги обнимает Изуку крепко-крепко, закрывая глаза на все предрассудки, на все предостережения и даже на здравый смысл — да пошёл он к чёрту, здравому смыслу здесь не место, пока всеми действиями Тошинори главенствует зов сердца.
Лишь в этот момент, ощущая на рубашке влагу — Мидория плачет, и с каждой прошедшей секундой слёзы стекают по его раскрасневшемуся и опухшему лицу всё сильнее и сильнее; Яги становится спокойнее на душе, кошки не так сильно скребут, не так сильно царапают душу.
Всё, что было нужно Изуку — просто-напросто выплакаться, выбросить все негативные эмоции, обменяв их на тепло тела другого и такого неожиданно ставшего родным человека, на его тёплые и ласковые слова — почти пустяковые, но только не молчать, только не дать тишине возможность вернуться вновь.
— Ты так замечательно справляешься, ты остаёшься добрым, несмотря ни на что, я поражаюсь этому, молодой Мидория, каждый твой поступок заслуживает искреннего восхищения, я горжусь тобой и тем, что однажды мне удалось встретить такого человека, как ты.
Тошинори говорит и говорит, бережно прижимает Изуку к себе — будто держит в ладонях нечто хрупкое и нежное — душу своего преемника, душу своего мальчика, неосознанно исцеляя её — и именно это кажется правильным, и именно это кажется таким важным, что ни у Яги, ни у Мидории даже близко нет никаких сомнений…
***
Изуку не идёт до дома один — Тошинори вызывается проводить его, потому что мальчик устал, невероятно устал, и ему явно нужен отдых, ему явно нужно долгожданное расслабление после долгих и упорных попыток разрушить себя и свой организм, своё тело — самое настоящее счастье, что Яги спас его до того, как всё стало бы ещё хуже. И между ними вновь царит тишина, абсолютное молчание, разве что на сей раз оно не такое некомфортное, скорее наоборот: слова кажутся лишними, даже ненужными, способными всё вмиг разрушить, и тогда Яги думает: «Не сейчас, только не сейчас». Разговор не окончен — уж точно не это, ведь для него необходимо нужное место и нужное время — не тогда, когда учитель и ученик идут прямо посреди многолюдной улицы, размышляя каждый о своём, о чём-то, что не хотелось бы никогда озвучить друг другу вслух. В конце концов, они оба думают о себе слишком плохо, и вскоре их мысли могут не просто потягаться со свинцом — те гораздо тяжелее, чем свинец, гораздо мрачнее и печальнее, чем самый плохой, самый пасмурный день за всю историю планеты. Тошинори не знает, как искупить вину перед Мидорией; Мидория не знает, как искупить вину перед Тошинори — то, что кажется таким нужным, но сложным, почти что невозможным, потому что в голове круглый ноль, сплошная пустота, нет ни одной идеи, нет ни одной хорошей мысли. Но дом Изуку всё ближе и ближе к ним, и конечно же, без всяких сомнений, юноша приглашает зайти туда своего наставника — Инко всё равно нет дома, она на работе, а Яги… он тоже выглядит таким уставшим, ему тоже нужен отдых. Мидория хочет больше всего на свете, чтобы Всесильный хоть раз действительно отдохнул. Его вид помятый, некогда идеально выглаженная рубашка смялась до жути, в то время как волосы напоминают безжизненную солому, торчащую в разные стороны… не говоря уже о том, насколько Тошинори бледен и худ, обманчиво слаб на вид. Когда Всесильный должен был тщательно следить за своим имиджем, за каждой крошечной деталькой в своей внешности, у Яги нет надобности в этом — иногда Изуку поражается, насколько один человек бывает разным, словно это и вовсе не один человек — даже улыбка различалась. Однако то, что оставалось и остаётся неизменным — сила, возможно, не физическая, но внутренняя. Порой Мидории казалось, что Тошинори даже сильнее, чем Всесильный, и поэтому видеть его таким, по-настоящему расстроенным, опечаленным и явно грызущим себя изнутри… непривычно. Яги не должен винить себя за всё. Но и Изуку тоже не должен — тупик, они оба ходят по кругу, натыкаясь на одни и те же грабли. Неправильно, слишком неправильно — нужно исправить такое упущение. Впрочем, ненадолго мысли Мидории забиты другим — дрожащими руками он открывает входную дверь, впуская наставника. В любой другой день, в любое другое время и в любой другой ситуации Тошинори непременно отказался бы от предложения преемника — и не только от его — Яги редко, очень редко навещал кого-либо, и уж тем более — заходил к тем людям в дома, всегда стараясь исключить риск для них — привычка, выработанная с годами. Но слишком неожиданно, слишком внезапно в мыслях зарождается почти что гениальная мысль о том, как искупить хотя бы крошечную часть вины перед мальчишкой. Этого всё ещё мало, однако уже лучше, чем ничего, верно? И когда Изуку едва не спотыкается через порог, а дрожь в руках становится заметнее, Всесильный убеждается в правильности своего решении ещё больше. «Боль в мышцах, — заключает Тошинори, хмурясь, ведь это ему знакомо, так знакомо, — последствие несоблюдения режима и долгих, чрезмерных тренировок без должного сна и отдыха». Яги игнорирует вопрос Мидории, будет ли он чай — не хочется, да и есть дела поважнее, чем чай. И на руку Всесильному играет то, что вскоре Изуку, переодевшись в домашнюю одежду, от усталости приземляется на диван в гостиной, смотря на свои носки — опасаясь увидеть в глазах наставника разочарование. Однако в них — только сосредоточенность, однако в них — уверенность, когда Тошинори, игнорируя возможную неловкость от происходящего и предстоящего, спрашивает у своего преемника: — Крем или какое-то масло…? Мидория, вероятно, не понимает сразу, зачем Яги это спрашивает, но всё равно указывает рукой в сторону ванной комнаты. К счастью, хотя массажного масла на полках так и не оказывается, без всяких проблем герой находит какой-то, кажется, детский крем — не то чтобы этот факт важен. Важно лишь то, что вскоре, стоит только Тошинори вернуться в гостиную, в глазах Изуку ярким огнём вспыхивает осознание — мальчик далеко не глуп, чтобы сложить «два и два», а тем более — так легко проигнорировать хмурость, заставшую на лице Яги. — В-вам н-не с-стоит, — отнекивается Мидория, прижимается спиной как можно ближе к дивану — точно подобное поможет ему избежать неизбежное, уйти от того, что ему в буквальном смысле предначертано сейчас судьбой. Потому что Всесильный не отстанет от него. — И В-вы н-не д-должны… — Ты прав, — поразительно быстро соглашается Тошинори, и юноша почти что радуется этому, прежде чем услышать следующее, не самое обнадёживающее, — я не должен. Но я хочу этого, понимаешь разницу, Изуку? И тем более… мне не мешало бы научить тебя, как правильно заботиться о своём теле после столь интенсивных тренировок. Моё упущение. Мидория приоткрывает рот, желая возразить — не иначе. Но Яги не слушает его — только не сейчас, надвигаясь на преемника грозовой тучей, с каждой секундой становящейся всё более грозной, всё более серой и мрачной, и его слова звучат так же, как и раскаты грома: — Раздевайся. Изуку выглядит растерянным, недоумённым, почти что шокированным и ничего толком не понимающим. Точнее, его уставшее сознание воспринимает эти слова несколько иначе, чем то, что Тошинори действительно имел в виду, а именно… — То есть, — хмурость сменяется на неловкость и даже смущение — на бледном и худом лице наставника ненадолго загорается бледно-розовый румянец, — футболку, м-мой… гм, молодой Мидория. Наконец-то взгляд Яги встречается со взглядом ученика, напоминающего антилопу, загнанную в ловушку охотника. Тем не менее, невзирая на внутренние противоречия, Изуку нехотя, но соглашается, даже если его щёки, вероятно, краснее, чем спелые томаты. Всё в порядке, верно? В этом нет ничего такого… разве что не каждый раз Символ Мира делает вам массаж, неторопливо начиная с одной из самых напряжённых частей — с плеч. Однако было бы намного удобнее, если бы Мидория сразу же повернулся бы к нему спиной — прочем, эту мелочь легко исправить сейчас. — Повернись ко мне спиной, пожалуйста, — бормочет Тошинори, что так непривычно — слышать от него, обычно такого уверенного, неловкое бормотание. К счастью, мальчишка не сопротивляется. Руки Всесильного поразительно холодные, практически ледяные, вопреки тому, что от соприкосновения с кожей другого человека они наверняка должны были нагреться. Поэтому когда его ладони скользят по плечам, Изуку вздрагивает, едва заметно морщится. Тем не менее, кровь быстро разгоняется по телу Мидории, облегчая мышечную боль, даруя то долгожданное и до жути необходимое сейчас расслабление, пока Яги сосредоточено втирает в плечи преемника крем, постепенно перемещая ладони немного ниже — на поясницу, вместе с тем нажимая посильнее. — Позаботиться о себе и своих повреждённых мышцах — очень важно, мой мальчик, — неожиданно Тошинори прерывает молчание, умелыми движениями двигаясь по траектории, отточенной с годами и с невероятным количеством травм в прошлом, настоящем и будущем. — Героическая работа, постоянные риски… если мышечная боль выбьет тебя из привычной колеи, сражаясь со злодеями, так ты можешь получить ещё больше травм. Изуку кивает согласно — в этом есть смысл, в этом есть правда. Потому что получить ещё больше травм — полбеды, не спасти кого-то из-за такой, казалось бы, мелочи — в несколько раз хуже, от одной лишь такой мысли уже становится плохо — точно так же, как и от молчания. Но стоит только Яги спустя некоторое время закончить со спиной своего мальчика, уделив пристальное внимание каждой проблемной и невероятно ноющей ранее области, зоне; меняя своё расположение и постепенно приступая к рукам вздрагивающего от прикосновений Мидории, к особенно болящим суставам и затёкшим мышцам; все мысли испаряются из головы. Разминая запястья Изуку нежно и трепетно, и в то же время — каждое его нажатие отдаётся болью, смешанной с невероятно приятными ощущениями и расслаблением; в один момент Тошинори, продолжая держать юношу за руки, прекращает массаж. — Это моя вина, — шепчет он так, будто бы в единственном лёгком не хватает воздуха — каждое слово даётся с невероятным трудом и не меньшей тяжестью, — если я был бы действительно хорошим наставником, ты бы… не страдал бы так. Всё могло обернуться иным образом. В глазах Яги, в каждом его сжатии запястий Мидории, открыто читается искреннее сожаление, а также невероятная тяжесть чувства вины и осознания того, что… он не спас человека вовремя, он крупно подвёл мальчишку, который теперь из-за него мучается. — Ты достоин причуды, ты достоин всего хорошего, ты достоин принять помощь от других, ты достоин бережного отношения к себе, ты достоин вкусной еды, ты достоин быть героем, ты достоин всего самого лучшего, что существует в этом мире, и не думай иначе, потому что твои мысли неправильны, постарайся вытеснить их из головы ради меня, ради своей мамы, ради своей мечты. Изуку желает сказать что-то, желает перебить наставника или даже, возможно, возразить, когда какие-то слова кажутся попросту безумными — особенно слова о том, что Тошинори — плохой наставник, ведь он не плохой, просто… — И позволь такому старику, как я, исправить ситуацию, дай мне ещё один шанс, молодой Мидория, прошу тебя, — в каждой морщинке на лице Яги невероятная усталость, но в глазах — неизменная надежда и вера; он не сдаётся, и не сделает это никогда. От слов наставника в уголках глаз скапливается влага, капельками стекающая прямо по щекам и падающая на раскрытые ладони Изуку, зажмурившего глаза практически до чёрных пятен, практически до боли, потому что Всесильный не совсем прав, потому что у Мидории есть компромисс. — М-мы… м-мы в-вместе ис-справим в-всё! Тошинори кивает, улыбаясь вымученно и едва заметно, держа одну руку Изуку в своей руке, поглаживая большим пальцем другой руки его щёку, смахивая с неё слезинки — им не место здесь, им не место сейчас, потому что они оба заслуживают долгожданное расслабление.
