become human

      Такая, казалось бы, мелочь — собраться и пойти на обещанную Изуку тренировку, кажется Тошинори чем-то невыносимым, чем-то невероятным, ведь сложно не то что идти — сложно думать, сложно дышать, сложно отвлечься хоть на мгновение от всего того, что ураганным ветром крутилось в голове.       Просто… он не ожидал, что после всего произошедшего по-прежнему будет нужен Мидории, как и его тренировки; или же это лишь тщательно скрытый умысел — повод встретиться, повод поговорить, повод всё обсудить, а потом — послать Яги к чертям?       Ему почти ощутимо больно подумать о последнем, казавшимся таким сюрреалистичным раскладом событий, но в то же время — одним из самых фигурирующих в мыслях Тошинори, быстрым шагом идущего на пляж с откровенно смешанными, с непонятными чувствами.       Должно быть, практические впервые за жизнь ему отчаянно хочется просто нарушить своё обещание, просто не прийти на пляж, придумав какое-нибудь наиглупейшее оправдание, совершенно нелепую отмазку, полнейшую и тошнотворную ложь: может быть, неожиданно накопились неотложные дела по работе? Какая-нибудь другая важная встреча?       И одновременно с тем Яги ловит себя на мысли, что он не может это сделать — не может так легко и просто уйти, оставить Изуку одного, и тем более — уходить, представляя мысленно разочарование, печаль в глазах мальчишки, даже если… Тошинори не был уверен, что Мидория по-настоящему расстроится.       Потому что Всесильный думает, потому что в его мыслях крутится настолько настойчиво и назойливо то, что без него у Изуку во многих смыслах жизнь стала бы не то чтобы лучше — а может и так; но, во всяком случае, проще: Мидории не придётся больше постоянно рисковать ради какого-то старика, Мидории не придётся больше тратить на него свою драгоценную кровь и силы.       Яги хотелось бы, чтобы он приберёг свои ресурсы для чего-нибудь нужного, для чего-нибудь полезного и важного, но уж точно не для такого человека, как Тошинори — разве не бессмысленно тратить на него что-либо, особенно если…       Не так важна и принципиальна причина, но Изуку действительно никогда не стоило позволять Яги использовать свою кровь, не говоря уже о том, чтобы позволить сделать это, когда до спортивного фестиваля всё меньше и меньше времени — Мидория тренировался, делал всё возможное для достижения желаемой цели, однако… получается, что Тошинори зазря тратит его личное время.       Время, которое вместо выздоровления Изуку мог потратить на тренировки, на друзей и на всё остальное, будучи бодрым и совершенно здоровым, счастливым — не то и не так, как сейчас. И порой Всесильный желает вернуться к истокам — к тому времени, когда юноша не знал многих других его секретов.       Нет, Яги не желал другого приемника — точно нет; и нет, он вовсе не был против того, чтобы Мидория присутствовал в его жизни, потому что мысль об этом кажется ещё более нереальной, чем что-либо ещё. Но Тошинори хотелось бы изменить одну крошечную деталь.       Всесильному казалось, что Изуку привязан к нему слишком сильно — не только как к герою, а как к наставнику или даже к другу — возможно, банально лишь игра воображения Яги, представление в глубинах души желаемого за реальное. И именно из-за той предполагаемой привязанности Мидория готов ради него почти что на всё.       «Не почти, — резонно подмечает Тошинори, возражая самому себе, — он готов ради меня на всё, он делает ради меня всё возможное, чтобы не разочаровать, чтобы угодить, чтобы помочь, чтобы стать похожим на…».       И на мгновения, на какие-то крошечные секунды, также Яги думает о том, что навряд ли Изуку так сильно привязался к нему, если бы не Всесильный, если бы не то самое восхищение героем — единственное для Яги оправдание того, что преемник всё ещё общается с ним, всё ещё помогает, всё ещё идет на жертвы.       Но всё же, даже если привязанность — обоюдоострый меч, палка о двух концах, от неё гораздо меньше проблем, чем от того знаменательного дня, перевернувшего для них весь привычный мир и жизнь с ног на голову, когда Мидория узнал обо всём остальном — не только про «Один за Всех».       Чем больше Яги думает об этом, чем сильнее он сосредоточивается на своих мыслях, ускоряясь неосознанно, шагая вперёд быстрее, чем хотелось бы; быстрее, чем это, вероятно, вообще возможно без использование каких-либо суперспособностей, именуемых причудами. И тогда…       От каждого движения сердцебиение отдаётся оглушительным звоном в ушах, лишний раз напоминая Тошинори о том, что до назначенного места встречи осталось не так много идти — практически рукой подать. И почти впервые ему было настолько страшно, почти впервые он настолько сильно охвачен тем животным страхом, заслоняющим собой все остальные ощущения.       Всесильный чувствует, будто бы в животе у него образовалась бездонная яма — невидимая тварь вырывает последнюю оставшуюся плоть, кровь и органы, ткани, оставляя на месте этого лишь громаднейшую чёрную дыру, засасывающую Яги и всю его уверенность, решительность.       Потому что в один момент он чувствует, как та самая темнота, тот самый мрак вырывается наружу с болезненно острыми словами, насквозь пропитанные ядом, убивающим постепенно, с годами: «Это всё из-за тебя, это ты виноват во всём, это ты должен понести наказание, ведь ты не должен был…».       Тошинори ни капли не уверен, его ли это слова, или же слова его омерзительной и откровенно ненавистной стороны, однако, быть может, в первые в жизни согласен с ней, даже если она говорит самую настоящую ложь, даже если она просто пытается разрушить его, съесть душу — ей ведь мало тела.       Однако… Яги знает, что нельзя поддаваться той твари, как и нельзя ей верить, доверять каждому слову, независимо от того, насколько слова в действительности правдивы — первое и самое главное правило, которое Тошинори нарушает раз за разом — чаще, чем хотелось бы.       Но взять себя в руки слишком трудно, практически невозможно — Яги принимает близко к сердцу все слова, что шепчет ему на уши длинная, тянущаяся к ногам тень; и он… теряет контроль над собой — будто Земля выскакивает из-под ботинок, а из лёгкого действительно выбивают весь воздух.       Невозможно не то что дышать — невозможно мыслить, чувствовать, осознавать, слышать, говорить — рот закрыт на замок, выудить из себя хоть пару слов — фантастика, и не более того; и Всесильному кажется, быть может, на мгновение-два, что в один момент проваливается в другую, совершенно иную реальность.       Здесь — в той реальности, нет ни ослепительного солнца, ни яркого голубого неба, ни медленно плывущих облаков, ни расчищенного пляжа Дагоба, ни тем более людей — вместо всего этого почти сплошная чернота и мелькание пляшущих теней, когтистые лапы самой главной его темноты, подступающие к горлу.       Тошинори вновь и вновь не помнит, какого дышать, какого просто жить — все мысли, кроме одной-единственной, кажутся потусторонними, даже лишними, не имеющими ровным счётом никакого смысла — такая мелочь, такая ерунда, когда все мысли соединяются вместе, становятся неделимым «ты виноват, если бы не это, мальчик был бы в порядке» — как проклятие.       Яги не способен думать ни о чём ином, и никак иначе — настолько глубоко — с самыми корнями, въелись в сознание те мысли, что попросту срослись с ним, переплелись на веки вечные в одну крепкую верёвку, обёрнутую прямо вокруг шеи — и с каждым движением, с каждым крошечным шажком в нужную сторону, она затягивается всё сильнее и сильнее, прежде чем…       Изуку уже начал тренировку — всего лишь самые элементарные упражнения, не требующие надлежащего контроля — он отлично справляется и без Тошинори, без его дурацких и абсолютно бессмысленных наставлений, не дающих никаких плодов, никаких положительных результатов.       Его учителю хочется уйти, оставить мальчишку одного — какой толк от нахождения Яги здесь и сейчас? Какой от него вообще толк? От него больше вреда, больше боли, больше горечи и сожалений, чем чего-либо ещё: разве это не так? Разве это не верно? Такая горькая, такая едкая правда, дающая уверенность в том, что ему действительно нужно уйти.       Но Мидория оборачивается неожиданно — кажется, под ботинком Тошинори предательски хрустнула ветка; и замечает его, улыбаясь тускло, едва заметно — усталость читается в жестах, во взгляде, в мимике, даже если он прекрасно держится, трудится до самого последнего — всегда такой самоотверженный.       — Я р-рад в-видеть В-вас, — почти застенчиво говорит Изуку, машет наставнику рукой — приветствует — и от этого, от всей его доброты, больно, до тошноты больно — Яги непременно вырвало бы от самого себя.       Ложь, сплошная ложь… это должно быть ложью: как после всего случившегося юноша может быть рад Всесильному? Но Мидория выглядит поразительно искренним — будто бы не врёт, будто бы говорит правду — без всякой лжи, без всякого обмана: умеет ли он вообще врать?       И всё то единственное, на что способен Тошинори, чьи ноги откровенно подкашиваются от странной слабости, а руки дрожат так, что ту деталь не скрыть от чужих глаз; спросить не у преемника — спросить у самого себя:       — Почему?..       Лишь одно слово — такая, казалось бы, мелочь, но в него вложено больше смысла, чем на самом деле, чем видно на первый взгляд: «Почему ты помог мне? Почему ты, мой мальчик, пожертвовал свой кровью, не пожалел себя, но пожалел меня, такого старика? Почему ты так добр ко мне? Почему ты по-прежнему хорошо относишься ко мне? Почему…»       И от этого, слишком сильно погрузившись в собственные мысли, трудно заметить перемещения другого человека — Изуку осторожно — как кот, пробирается к наставнику, застывая неподалёку от него — буквально в нескольких шагах — не уверен, сомневается в своих действиях, но не в словах.       — Помочь Вам, — шепчет Мидория, внезапно набравшись смелости, утратив на мгновение привычку бормотать под нос, невнятно лепетать слова, — это… не было моей обязанностью. Но я хотел, разве не так поступают настоящие герои? И разве вы сами, помогая другим, не заслуживаете помощи?       Вопрос повисает в воздухе свинцовым облаком из недоумения, недопонимания, неверия — Яги недоумевает, недопонимает, не верит — не верит в то, что и впрямь заслуживает помощи, что и впрямь заслуживает чего-то хорошего по отношению к себе, находясь в нынешней форме.       Если Всесильный помогает другим, то «вампирская» сторона только паразитирует, и разве заслуживает ли она заботы, любви, помощи, добра? Тошинори вертит головой: нет, нет, нет — хочется выкрикнуть ему, хочется доказать Изуку обратное, но прежде чем сделает хоть что-то…       Руки Мидории, обвившиеся в полуобъятиях защитным куполом вокруг него — тёплые, надёжные, успокаивающие и даже родные, такие знакомые и до боли в израненном миром сердце нежные, когда сам мальчишка, сокращая и без того крошечное расстояния, утыкается лицом в грудь Яги и бормочет:       —  Н-не ух-ходите, п-пожалуйста… ос-станьтесь з-здесь, с-со м-мной, в-вы в-всегда н-нужны м-мне…       …лишь тогда, держа преемника в своих объятиях, и лишь тогда, неосознанно прижимаясь к нему ближе — пытаясь урвать хоть пару крупинок тепла из океана холода; Тошинори чувствует, что всё в порядке, что всё должно быть так, как есть — все фрагменты пазла встали на свои места.       Лишь тогда все посторонние мысли пропадают из головы на долгое время, сменяясь другими, более мягкими, пропитанными внезапной нежностью, несмотря на нескрываемую дрожь в голосе и влагу в самых уголках глаз:       — Конечно, Изуку. Я останусь здесь, я останусь с тобой сейчас.       Может быть, Яги останется с ним не только сейчас. Он хотел бы остаться с ним рядом на целую вечность — и даже дольше. Как минимум на несколько следующих жизней вперёд. И от этой мысли в груди расцвет непривычное чувство.       Всё хорошо, потому что они здесь, потому что они друг с другом. И всё обязательно наладится.