become human

      …он достаёт из кармана куртки телефон, вероятно, со всей имеющейся у себя скоростью, дрожащими пальцами проводя по экрану в нужную сторону, чтобы принять вызов, и прислушивается практически к каждому шороху, надеясь, что хоть что-то сможет дать ему подсказку; но прежде всего:        — Мой мальчик, что-то случилось?!       В хрипловатым от долгого молчания голосе Яги слышится искренняя забота, искреннее беспокойство — как кажется ему самому — и это самая настоящая правда, однако реальность крайне редко соответствует ожиданиям, когда в своих мыслях он представлял сегодняшний телефонный разговор с Мидорией несколько иным.        — Нет, — такая непривычная, такая ледяная интонация — настолько, насколько подобное возможно, не беря во внимание явную дрожь и что-то ещё: быть может, пока ещё не пролившиеся слёзы? — Всё в полном порядке.       (Всё лучше некуда. Всё просто потрясающе, лучше и быть не может. Всё отлично. Ты даже не представляешь, как же крупно облажался — то, что напряжённо витает в воздухе, прорезая его насквозь лезвием невидимого ножа с гравировкой «никому не нужные благие намерения»).       …во всяком случае, Всесильный никогда не думал, что встреча и телефонный разговор с преемником могут оставить на сердце такое неприятное и одновременно с тем странное, давно забытое чувство, которое ему трудно осознать… быть может, смесь разочарования, грусти, досады и даже затаённой в глубине души обиды?       Не то чтобы эта обида на самого Изуку — нет: только если за то, что он ничего не объяснил, просто развернулся, просто ушёл; скорее, обида на самого себя? Честно говоря, Яги не уверен, как лучше всего описать собственные чувства и эмоции, имеющие для него сейчас второстепенное значение.       В конце концов, Тошинори не понимал — банально не понимал, что могло произойти буквально за несколько мгновений, во время которых юноша переменился в настроении так сильно, что от былого спокойствия и умиротворённости, перемешанных с очаровательным смущением, ни осталось ни следа.       Может, что-то случилось с его мамой? Или, как логичное предположение, она до такой степени не была рада перспективе того, что её сын остался со своим учителем — с весьма сомнительной и отчасти пугающей, отчасти неприятной, настораживающей личностью; что это также слишком сильно расстроило Мидорию?       Последний вариант не кажется Яги странным, глупым: Изуку и вправду могло стать не по себе от лжи, которую он говорил своей маме — тому человеку, который искренне переживал и заботился о нём, о его благополучии; так что… именно поэтому он и решил уйти, не желая порождать ещё больше обмана и активно его поддерживать?       Учитель прекрасно понимал юношу в подобной ситуации, как и в том, как же отвратительно врать любящему вас человеку. Но одновременно с этим ему казалось, что в подобной версии что-то явно не клеится, не совпадает, и Тошинори, озадаченно хмурясь, не понимал, что именно, если бы не он.       Какой бы сильной ни была ненависть Всесильного к своей другой, абсолютно (не)похожей на него личности — к вампиру; порой эта «тварь» оказывалась права, озвучивая вслух те вещи, которые сам герой ни за что в своей жизни ни хотел бы признавать — признавать их за действительность, ведь…       Яги и сам не сторонник тошнотворно-сладкой лжи, однако чаще всего правда бывает слишком горькой — особенно если даже его вампирская сторона, казалось, смотрит на него с неким осуждением и ядовитой усмешкой в ответ на отрицание очевидного; назойливо шепча такое неприятное, болезненное:       — Это ты. Ты виноват во всём. Как ты этого не понимаешь?       …и нет, не то чтобы Тошинори и вправду ничего не понимает — не настолько идиот — да и «тварь» тоже прекрасно знает, что он в курсе причины столь резкой перемены в настроении Изуку; но окончательно признать всё это кажется чем-то… ужасающим? Откровенно пугающим? Странным, непривычным?       Ведь когда раньше ему казалось, что он практически в целую бесконечность раз лучше своей «обратной стороны», сейчас выясняется совершенно противоположное. В конце концов… именно Всесильный подводил мальчишку раз за разом, почти постоянно прикрываясь и оправдываясь другой личностью или чем-либо ещё.       Но на деле? На деле Яги отвратительный наставник, не менее отвратительный друг и весьма сомнительный человек, который, вероятно, лишь тянет Изуку к самому дну, постоянно нагружая его голову ненужными мыслями и переживаниями о каком-то старике, жалко цепляющемся за то, что ему явно не предназначено, пусть и заманчиво.       Вместо того, чтобы спокойно смириться с неизбежностью участи, Тошинори позволяет себе пудрить мозги Мидории и по-прежнему крайне смешно и глупо надеяться на что-то, с благоговением впитывая каждый крошечный лучик этого яркого и молодого солнца, способного осветить весь мир — и даже то, что уже давным-давно должно было сгнить, исчезнуть раз и навсегда.       И учитель, сродни какому-то несуразному и постепенно погибающему растению — всего-то сорняку, пользуется подобным: всеми тёплыми улыбками, громкими переливами задорного смеха, трогательной заботой, нескончаемой добротой и почти болезненным желанием помочь — помочь другим, помочь всем на свете — в том числе и Яги — особенно ему… или это лишь игра воображения? Мальчишка помогает каждому одинаково, разве нет?       Как бы то ни было, практически единственное, о чём учитель может думать, заключается в том, что когда Изуку сделал для него так много всего — и не важно, по какой причине: всего лишь потому, что привык протягивать руку помощи всем нуждающимся, или же из-за чего-то ещё; сам Тошинори на протяжении их знакомства и общения представлял собой не больше, чем обузу.       Вместо того, чтобы вдохновлять юношу, с самой первой встречи — той роковой встречи, во время которой Всесильный сказал отвратительнейшие слова молодому человеку; «герой» был всего лишь эгоистом с кучей своих неразрешённых проблем и давным-давно затаённых обид, одновременно с тем несколько уставший от жизни и происходящего.       Забавно (нет), что с тех пор многое — если не всё, осталось неизменным, вероятно, за исключением одного-единственного: в какой-то неопределённый момент, казалось, он и его «тень» поменялись позициями, и теперь на месте кипенно-белого оказалось кромешное чёрное пятно… а может, всегда и было так? А может, Яги — и есть та самая откровенно ненавистная ему «тварь»?       Он уже ни в чём не уверен: нити мыслей слишком спутаны, слишком переплетены между собой, соединяясь в огромнейший клубок сплошного отчаяния, разочарования и самоненависти, угрызения совести — словно после всего этого она вообще у него есть — едкое, неприятное замечание.       Сколько раз Изуку дарил ему приятное тепло на душе, игривые смешинки, пляшущие на сухих и тонких губах, и, наконец, такое странное, такое непривычное за последнее время чувство: чувство, что вы, несмотря ни на что, всё ещё нужны людям, всё ещё хоть что-то значите, и всё ещё…       Всё ещё заслуживаете хорошего отношения к себе, вкусной еды, полноценного отдыха, развлечений — вы не просто бессмысленный перевод продуктов, не просто бесполезная трата времени и сил, и вы также, в конце концов, заслуживаете быть любимыми, ценными, важными без особой на то причины — просто за ваше существование.       Но сколько раз сам Тошинори дарил Мидории что-то иное, кроме чувства ответственности, чувства долга, так называемой и непроизвольно навязанной «обязанности» — обязанности превзойти всех, вырываться из кожи вон, ломая свои кости вдребезги всего-то ради одобрения одного человека… пусть Всесильному и не хотелось этого.       Благими намерениями вымощена дорога в ад, не так ли? И Яги и вправду виноват во всём сам — в особенности в том, что мальчишка считает своей обязанностью помогать так называемому «герою», фактически не получая никакой самоотдачи, как и ничего иного положительного из ситуации: лишь чувство горечи напоследок, словно им просто воспользовались, каждый такой раз растаптывая положительный эмоции в пух и прах.       Впрочем, им действительно пользуются, не так ли? В конце концов, разве Тошинори не пользуется его добротой, его состраданием, его жаждой всем помогать, когда в первую же очередь должен был научить Мидорию главным ценностям, главным истинам, диаметрально противоположным нынешним… он должен помогать стать ему лучше себя, а не наоборот.       Как же удивительно, до какой степени они похожи друг друга — и посему Всесильный, пусть и не может говорить с уверенностью на все сто процентов, однако примерно предполагает, откуда берётся начало такого болезненного и порой контрпродуктивного желания помогать, ставшего едва ли не одержимостью, едва ли единственным смыслом жизни.       Да, эта помощь от чистого сердца и души… но вместе с тем эта помощь для того, чтобы чувствовать себя нужным, полезным и достойным хоть чего-то, когда без этого вы не стоите ровным счётом ничего: даже гроша, даже элементарно взгляда другого человека, не говоря о чём-то большем; и осознание и без того очевидного безжалостно бьёт ножом в самое сердце.       Они оба думают, что помогать другим — их удел, и одновременно с тем — единственная причина, за что их могут ценить — как и то, за что они вообще имеют право на существование и на что-либо ещё в своей жизни… ужасающее во всём происходящем, пожалуй, даже не столько это, сколько другое, совершенно другое.       Благими намерениями Яги, стоя одной ногой в могиле, с каждым днём продолжает копать могилу ещё и своему преемнику, невольно внушая в его голову абсолютно неправильные, вредящие мысли: чего стоят только слова Исцеляющей девочки, верно подметившей то, что первоначально не замечал учитель?       Они слишком похожи. И вместо того, чтобы предотвратить повторение далеко не самой счастливой истории, Тошинори не может научить мальчишку чему-то иному, как и не может, во всяком случае, хотя бы попытаться поддержать его, выбить из мыслей подобную дурь, внушая совершенно противоположное — внушая истины, отличные от привычных им.       Вероятно, он действительно самый отвратительный учитель. Однако Всесильный… Всесильный и сам не знает, какого это: быть ценным просто за своё существование. В конце концов, после смерти наставницы никто не говорил ему подобных слов, и посему это легко забыть со временем, когда мир, казалось, твердит другое, требуя всё больше и больше жертв, практически разбирая вас по кусочкам.       И честно? Яги откровенно не понимает, с чего начать, и как ему исправить все свои многочисленные оплошности, которые определённо точно повлияли на мальчишку не самым лучшим образом: наверняка Изуку думает о том, что им всего лишь пользуются — или, во всяком случае, проводят с ним время только из-за его помощи…       Но Тошинори вспоминает слова Исцеляющей девочки, некоторые фразы «тени» и, наконец, смотрит на самого себя, непроизвольно вырисовывая в голове картины, от которых кровь откровенно стынет в жилах, на старом и больном, постоянно кровоточащем сердце, становится в миллионы раз тяжелее, чем когда-либо ранее, а единственное лёгкое едва ли справляется со своими функциями.       Всесильный никогда в жизни не простит себя, если Мидория пойдёт по его стопам… во многих смыслах; и уж тем более он никогда не простит себе, если юноша умрёт раньше него: смерть какого-то жалкого, давно отжившего свой срок старика — одно дело, но смерть ещё совсем молодого мальчишки… не это, нет. Только не это. Однозначно не это.       Яги не хочет Изуку такого исхода. Никогда в своей жизни, даже если отчасти он, сам того не осознавая, приложил ко всему этому усилия, подтолкнув преемника на неверный путь, не способный привести ровным счётом ни к чему хорошему — мысль, оставляющая неприятный осадок, целые мириады размышлений и злые напоминания неугомонной твари:       — Это твоя вина. Ты виноват в этом.       Одно и то же прокручивается в голове по нескольку раз — и так до самого утра, пока не остаётся сил ни на что на свете, и на место первоначального отрицания приходит некое смирение, принятие, и почти впервые Тошинори соглашается со своей тенью, видя в ней нечто большее, чем просто отвратительнейшее существо.       Порой она бывает намного умнее и дальновиднее его самого — особенно в том, что касается Мидории, как бы парадоксально и резко на слух подобное ни звучало — но факт остаётся фактом, даже если он и вызывает какое-то странное, определённо точно недопустимое и омерзительное чувство, которое герой не желает озвучивать вслух.       Тем не менее, собираясь на работу, Яги признаёт, что с происходящим нужно как можно быстрее что-то делать, ведь если благими намерениями вымощена дорога в ад… ему страшно представлять, куда всё это однажды — и, возможно, совсем скоро, заведёт.