become human

      Её сын — невероятно сострадательный, невероятно чуткий и заботливый — и порой Инко, признаться честно, даже сама поражается тому, как же можно быть настолько человечным, настолько всепрощающим, добросердечным, ведь его сердце взаправду огромное и такое чистое, светлое, способное согреть каждого на всём свете. Поэтому…       Она бы и глазом не моргнула — возможно, лишь для приличия с обманчивым раздражением и с мягкой улыбкой закатила бы глаза, если Изуку — этот бесконечно добрый мальчишка, однажды притащил бы домой какую-нибудь экзотическую зверушку, брошенную на произвол судьбы — это стоило бы принять как должное.       Однако никогда в своей жизни Инко не ожидала, что в один из не самых прекрасных дней её сын окажется на пороге с весьма сомнительным и очень подозрительным двухметровым человеком, выглядевшим… не поймите её неправильно: не то чтобы она всегда судит людей исключительно по их внешнему виду — нет. Но в тот момент это было совершенно другое.       В тот момент старшая Мидория была не просто человеком. Она была матерью — порой даже излишне заботящейся о своём сыне матерью, видевшей в скелетообразном и почти что уродливом незнакомце мошенника, насильника, какого-нибудь извращенца — и много-много других, не менее позитивных версий; но только не того, кто желает её сыну всего самого хорошего.       Сожалеет ли Инко о своей первоначальной реакции и о своём отношении к Тошинори — как представился незнакомец позднее? Слишком сложно объяснить, слишком сложно дать ответ, будто перед ней стоит мировая загадка, которую не смогли бы решить даже миллионы учёных со всего света. Просто… она до сих пор не уверена.       Впрочем, что-то уже тогда подсказало ей, что эта встреча уж точно не будет первой, уж точно не будет последней — так и вышло: лишь едва погодя, этот подозрительный человек вновь появляется на пороге дома с её бессознательным сыном на руках, выглядевшим настолько ужасно, словно из него высосали все жизненные силы, всю кровь. И тогда Инко по-настоящему зла.       Чересчур много совпадений — и не меньшее количество странностей — одни из первейших тревожных звонков. Материнское сердце чует, что здесь что-то не так — но старшей Мидории остаётся только теряться в догадках и пытаться откинуть все свои подозрения в бездну, проглатывая (почти) правдоподобное объяснение происходящего: как бы плохо ни выглядел этот человек, в конце концов, он спас её сына от злодея… или же нет?       Инко не давит на Изуку, даже если очень сильно хочет узнать о том человеке, о его взаимоотношениях с юношей, лишь изредка и предельно аккуратно спрашивая о нём что-то случайное, что-то пустяковое — не более того. Кому понравится, когда вас так настойчиво допрашивают? Да и это было бы слишком подозрительно.       Но ей и не особо нужно расспрашивать своего сына. К счастью — или к некоторому сожалению для себя, она видит даже больше, чем хотела бы узнать; и куда больше, чем знают они сами, что одновременно смешит, удивляет и первостепенно дарит надежду… надежду всё исправить, изменить к лучшему, разорвав столь странную связь. Ради Мидории. Для его же блага.       Когда состоится ещё несколько случайных — или не совсем, встреч, Инко по-прежнему удивительно сурова — если подобное слово к ней вообще применимо. Скорее… всё ещё не доверяет Тошинори достаточно и отчасти даже бывает на него зла, стоит только выяснится некоторым подробностям вроде того, откуда у Изуку причуда.       И как же, должно быть, глупо — не доверять Всесильному — тому, кто раз за разом делал невозможное, гораздо выходящее за пределы его способностей; человеку, который спас просто колоссальное количество людей, и который так много всего сделал для Японии — так почему бы не доверить ему своего сына? Всего-то сына — первая мысль, следующая за тяжёлым вздохом, но вторая: целого сына. Своего единственного сына.       Инко знает, что не всегда была идеальной матерью — как и узнает в дальнейшем, что защитить Мидорию ото всего на свете попросту невозможно, да и чего таить: она не присутствовала там, где бедному мальчику действительно требовалась помощь, требовалась поддержка… и жутко себя винила за многое.       Почему Изуку не рассказывал ей ни про издевательства над ним, ни про что-либо ещё? И более того: почему Инко сама даже не попыталась что-либо сделать, если видела, прекрасно видела, насколько грустным порой приходил домой её сын? На что она надеялась? Что юноша просто устал на занятиях? Что всё обойдётся само собой?       Старшая Мидория не может защитить его ото всего, и поэтому главнейший её страх — страх того, что Изуку вновь скроет от неё что-то, попросту не расскажет и будет страдать в полном одиночестве, как и всегда. Где она ошиблась? Что она сделала не так? И как ей хоть немного обезопасить сына?       Всесильный подвергает мальчишку опасностям — констатация, по её мнению, факта — во-первых. Во-вторых… как ни пытайся, слишком трудно собраться с мыслями и, наконец, озвучить то, что так отчаянно крутилось в голове вместе с беспокойством, почти что граничащим с паникой.       Инко было странно так часто видеть рядом с Мидорией человека, который, как минимум, его учитель, а как максимум — значительно старше его. Во много-много раз старше — да и выглядит он чересчур болезненно, откровенно нездорово, напоминая скорее нечисть, чем человека — весьма суровое мнение, которое не исчезло даже после того, как она узнала правду. Или половину правды?       Всё больше и больше деталей бросались в глаза, то яркими вспышками мелькая в сознании, то резко потухая, растворяясь в воздухе: одна мысль-догадка сменяла вторую, третью, четвёртую… и так до бесконечности, пока Тошинори не заслужил доверие хотя бы на четверть и доказал, что и вправду не желает Изуку зла.       Он пообещал позаботиться о её сыне, и, вероятно, впервые он действительно не подверг его опасности — самой главной опасности, сохранив Мидорию целым и невредимым, без всяких раздумий пожертвовав едва ли не последним, что имелось у него.       И Инко колеблется, когда Яги в очередной раз появляется в её доме с Изуку — точно так же, как и когда их визиты значительно учащаются, становясь всё менее редкими — и уж тем более, всё менее случайными, а непонятная связь между ними, казалось, лишь крепчает, на месте обрывая все надежды старшей Мидории.       Ей не хватит сил на то, чтобы так легко и просто запретить Изуку общаться с этим человеком — как порой она допускала в своих мыслях раньше, не зная ещё толком ничего — пусть ей и казалось совершенно обратное: что всё знает, что обо всём догадывается, и тем более — знает исход истории.       Но Мидория, как и тот человек — они… они исключения из многих правил, известных Инко, что одновременно обнадёживает и вместе с тем пугает, сбивает с толку: не была готова к такому, и даже до сих пор, как ни пытайся, ей трудно принять всё происходящее как должное, как нормальное, и порой это слишком сильно бьёт по сердцу, сдавливает грудную клетку и спутывает все мысли в один огромный клубок неуверенности, сомнений.       Как мать, она клялась в мыслях самой себе, что примет любой выбор сына, насколько странным для неё он ни был бы; однако… как мать, разве ей не стоит беспокоиться о том, что Всесильный всего лишь пользуется восхищением юноши в своих интересах? Что вся забота — не по-настоящему? Но ведь Инко так хотелось, так сильно хотелось, чтобы об Изуку кто-то заботился, кто-то ценил его так же, как и она сама! И если на самом деле всё фальшивка…       Ей просто нужно время. Возможно, даже много времени: а то и целые годы, прежде чем она сможет со спокойной душой наконец-то принять реальность — новую реальность, пусть та и кажется порой откровенно сюрриалистической: прикрой глаза — и выяснится, что ты просто спишь, а откроешь их — и всё наладится, всё будет хорошо — как прежде.       Или же слишком сильно она зациклилась из-за собственного одиночества на сыне, что скучает по тем временем, когда им двоим кроме друг друга не нужен был буквально никто на свете. Однако Мидория растёт — такое очевидное, но в то же время пугающее: однажды придётся отпустить его — Инко правда пытается это принять, как и всё остальное, пусть и не всегда её попытки дают плоды.       И поэтому, поздним вечером перед празднованием Нового года открывая дверь своему сыну — как думает женщина; она не может не вздрогнуть от удивления, невольно сдвигая брови к переносице в недовольном жесте: рядом с Изуку стоит его наставник, неловко переминаясь с ноги на ногу. Они снова вместе, да?       — Ему просто… — неуверенно бормочет юноша и заламывает пальцы, пытаясь дать хоть какое-то объяснение — или оправдание, происходящему, столкнувшись со вполне ожидаемой реакцией, — ему просто не с кем праздновать, и я подумал, что…       Должно быть, ей стоило ответить не так жёстко, не так резко — пусть даже если и вышло это не нарочно, по чистой случайности: слишком сильно призадумалась о чём-то своём, потерялась в мыслях — и всего-то; однако она всё равно хмурится, нечитаемым взглядом окидывая «парочку» — такое странное слово:       — Ты подумал, что будет хорошей идеей пригласить твоего учителя к нам домой?       От услышанного — и, вероятно, наименее предполагаемого, Мидория неосознанно делает шаг назад, потупляя свой взгляд: ему и вправду стоило спросить разрешение у Инко; в то время как растерянность во взгляде Яги вмиг сменяется сожалением, и «бесстрашный» герой съёживается, явно собираясь извиниться и уйти… в свой пустой и холодный дом.       «Так не пойдёт», — вздыхает женщина, отталкивая долю сомнений и опасений в груди куда подальше, даже если от этого каждый раз становится плохо: ей так трудно, невероятно трудно принять решение, не зная, какое из них правильное — боится совершить очередную ошибку, боится всё разрушить стремлением сделать «как лучше».       Тем не менее, она не даёт поникшему Тошинори уйти — удивительно крепко хватает его за тонкую руку, качая головой больше себе, чем ему: нет, правда, где её гостеприимство? Она не может так просто выгнать человека, словно какого-то старого и ненужного пса. Да и в конце концов, что тот ей сделал?       — Постойте, — каждое слово и вправду даётся Инко с трудом, едва ли не приходится вытаскивать их из себя щипцами и говорить, несмотря на свинцовую тяжесть на сердце: — Я ведь не сказала… что запрещаю это. Вы оба можете остаться. Я не буду против — и к тому же, я наготовила слишком много еды, чтобы съесть её вдвоём. Нам явно понадобится помощь.       Забавно наблюдать за тем, как Яги и Изуку почти что синхронно смотрят друг на друга с недоумением, на пару мгновений и вовсе игнорируя присутствие здесь ещё одного человека — до тех пор, пока юноша не улыбнётся так ярко и так искренне, будто только что получил свой самый заветный новогодний подарок — или же увидел рождественскую ёлку; затаскивая наставника в дом:       — Большое тебе спасибо, мама!       Когда двухметровый человек лишь каким-то чудом не бьётся головой об входную дверь, старшая Мидория только фыркает, всячески пытаясь спрятать свою улыбку: такой неловкий, такой неуклюжий… как и её сын. Кажется, они очень похожи, не правда ли? Забавный факт.       Как бы то ни было, Инко не соврала, сказав о том, что наготовила слишком много еды — стол практически валится от количества всевозможных угощений, всевозможных блюд, и поэтому Изуку и их гость усиленно помогают достать всё из холодильника и расставить, то и дело смеясь над чем-то своим, порой совершенно пустяковым; и предлагают женщине отдохнуть.       Она кивает, соглашается с ними — приготовление еды занимает чересчур много сил и времени; и невольно наблюдает за этими двумя, за их взаимоотношениями, со стороны, и на сей раз не предвзято, откинув все своих предубеждения, глупые — или не очень, предрассудки, понимая одно.       Кажется, они счастливы. По-настоящему счастливы, и за непринятием теперь скрывается нечто другое, не до конца ей понятное и противоречивое от вида того, как же нежно Тошинори относится к Мидории, как же он его бережёт, не позволяя случайно пораниться ножом или же обжечься: скорее поранится сам, чем допустит это.       Инко, как и всегда, сомневается — но любые сомнения отходят на второй план, когда стол, наконец, накрыт, а в нос ударяет запах сочных мандаринов, вкусной домашней еды… и семейного уюта, дарящего странное тепло на сердце и не менее странное облегчение за долгие годы. Пора праздновать не так ли? До Нового года осталось не так много времени.       К счастью, нескольких часов более чем достаточно для того, чтобы предаться праздничному настроению, обменявшись друг с другом подарками, самыми искренними словами и громким смехом от просмотра какого-то совершенно нелепого, но такого атмосферного ситкома… и также достаточно для того, чтобы Яги и Изуку уснули, утомлённые длинным и насыщенным вечером.       Глядя на них, таких сонных, таких расслабленных и трепетно прижимающихся друг к другу на маленьком диване, сомнения возрастают до предела вместе со отягощающим чувством на сердце; и женщина вновь в полной растерянности, озадаченно хмурясь картине перед ней и думая о своём.       Они действительно счастливы. А ещё они оба действительно странные люди, выходящие большую часть времени за рамки привычного и обыкновенного, нормального — для Инко, но не для них самих. И поэтому, если для счастья им нужно что-то столь странное, столь нетрадиционное, не будет ли лучше… просто оставить всё так, как есть?       Заботливо укрывая их большим и тёплым одеялом, старшая Мидория не до конца уверена, как ко всему этому относится. Но счастье своего сына всегда было для неё главным — по крайней мере, должно было быть… да и чего таить: Тошинори и Изуку так сильно похожи, словно созданы друг для друга. Разве нет?       И теперь Инко делает по-настоящему правильный выбор. Самый верных из всех возможных, устало улыбаясь и тихонько передвигаясь по квартире, чтобы не разбудить влюблённых — то, что пока ещё не поняли даже они сами, но прекрасно поняла женщина, увидев их взгляды, взаимоотношения и невероятную нежность.       Её сын в надёжных руках. Больше не за что переживать.