become human

      По правде говоря, находиться на кухне в общежитии в столь позднее время было одним из самых странных поступков, которые изредка позволял себе делать Изуку. Тем не менее, на сей раз у него есть более-менее приемлемое оправдание происходящего, каким бы загадочным оно ни казалось.       Ему просто не спалось: то ли предчувствие чего-то странного, то ли банальная бессонница, но… юному ученику не пришло в голову ничего лучше, кроме как почти что в полночь сварить себе кофе и на цыпочках, не желая даже случайно никого разбудить, отправиться обратно в комнату и получше подготовиться к занятиям, невольно блуждая от одной мысли к другой.       Что-то откровенно тревожило его рассудок, не давая покоя и хотя бы малейшего спокойного вздоха, то и дело выбивая, казалось, весь кислород из лёгких, стоит только погрузиться в самую пучину своих размышлений и попытаться понять причину столь странной и не поддающейся объяснению тревоге.       В самом деле, на волнение и впрямь нет никакой причины, учитывая относительно спокойную полосу в жизни как самого Мидории, так и его друзей, учителей и семьи в целом. Так что… возможно, ему просто стоит побольше спать и уж точно не стоит пить кофе ночью, что лишь усиливало непонятно откуда взявшуюся паранойю.       Передвигаясь в кромешной темноте и фактически в оглушающей тишине — что весьма удивительно для мужского крыла общежития, стоит только вспомнить некоторых особенно шумных и идейных личностей; Изуку ловил себя на мысли, от которой ему становилось немного не по себе.       За ним кто-то следил. Или это всего лишь бредни? Да, определённо точно игра воображения — не более того, ведь для чего и кому может понадобиться за ним следить, не считая какой-нибудь совершенно нелепый розыгрыш, который на самом деле даже не смешной?       Или… возможно, не только Мидория балуется по ночам кофе — вряд ли в этом есть что-то удивительное — совсем скоро должен быть достаточно серьёзный тест, для лучшего выполнения которого не помешает хорошенько подготовиться. Как бы то ни было, не в этом суть.       Юному герою совершенно не страшно чувствовать на себе чей-то взгляд в двенадцать часов ночи. И уж тем более не страшно оборачиваться на странный звук, напоминающий скрежет мела о доску, и не видеть ровным счётом никого, словно всё это — не больше, чем галлюцинация.       «Наверное», — тяжело сглатывает Изуку, пожимая плечами. Может, тому человеку тоже просто слишком неловко попасться кому-нибудь на глаза в столь позднее время — явно кто-то очень стеснительный или… от последующего предположения отчасти становится смешно и нелепо.       Если Айзава-сенсей поймает сейчас своих учеников, то вряд ли отвесит оплеуху. Тем не менее, шансы велики: по крайней мере, за распитие кофе ночью нужно действительно беспокоиться за себя и своё мягкое место, которому после встречи с учителем явно несдобровать.       Всё в порядке. Сейчас не должно произойти ничего ужасного, ведь так? Кому-то явно стоит поменьше тревожиться и накручивать себя сверх нормы, как это порой любил делать Мидория. Но в крайней случае, если так и не удастся успокоится… к счастью, у него есть спасение.       Сегодня обещали полнолуние — а это значит, что с большой вероятностью Всесильный сейчас не спит — такова вампирская природа, мало что можно поделать с подобным, и отчего-то Изуку впервые рад. В конце концов, теперь у него есть собеседник на ночь — будет не так тревожно.       Во всяком случае, юноша надеялся на это, замерев перед дверью в свою комнату и, перед тем как зайти туда, резко обернувшись — на всякий случай. Ни-ко-го. Абсолютно никого, не считая его самого… кажется. Да. Должно быть. Просто нужно поскорее лечь на кровать, а в идеале — вылить кофе куда подальше.       Что ж, герои-параноики — однозначно что-то новенькое — с подобными мыслями Мидория хмурится, набирая в грудь как можно больше воздуха, прежде чем дрожащей рукой наконец-то открыть дверь и неловко переступить через порог, едва не опрокинув на себя кофе и рассеянно думая о том, что в данный момент нет ни малейшего желания устраивать ночью внеплановую стирку.       К счастью, он всё же ничего на себя не пролил, и теперь уж точно можно со спокойной душой закрыть дверь изнутри: даже если кто-то или что-то и бродит сейчас по общежитию, в комнате нет никого — такая нелепая и почти что детская мысль, словно юноша боялся подкроватного монстра и прятался от него под одеялом.       Не то чтобы Изуку может что-то поделать с собой. Только не тогда, когда сердце внезапно бьётся в мириады раз быстрее, перед тем как не менее внезапно замереть, сигнализируя о надвигающейся опасности. Или, говоря точнее… опасность уже здесь — как понимает мальчишка, резко оборачиваясь и от чистого шока роняя кружку на пол.       Знакомый силуэт при ослепительно ярком лунном свете, длинная и тонкая, но одновременно откровенно пугающая тень, стоит в глубине его комнаты безмолвным призраком, заполняя собой большую часть пространства, в то время как почти сплошная тьма вокруг него то сгущалась, то колебалась, и Мидории…       Пожалуй, ему действительно стало откровенно не по себе от этого зрелища — особенно в тот момент, когда одни из страшнейших кошмаров мальчишки воплотились в реальность, с которой он определённо точно не знал, как примириться, как с ней совладать, если от Всесильного не оставалось ни капли человечного, а кровожадный монстр явно не был настроен на задушевные разговоры, надвигаясь на хозяина комнаты.       Всё, на что был способен Изуку в тот момент — лишь с громаднейшим трудом сглотнуть и на остатки последних здравых мыслей закрыть дверь, разрываясь между желанием как можно быстрее сбежать отсюда и позвать кого-нибудь на помощь, и просто-напросто использовать свою причуду, если бы не один нюанс.       Никто не должен видеть Тошинори в таком состоянии, в таком виде… ах. В этом и суть, не так ли? Кажется, кто-то попался на крючок самым глупым из всех возможных способов — и хищная улыбка лишь подтверждает догадку мальчишки, что бьёт не хуже молнии в грозу. В конце концов, Мидории сейчас и вправду никуда не деться, не так ли?       — Тебе стоит прислушиваться к своим предчувствиям, — удивительно спокойный и даже ровный голос… но всё-таки, в нём отчётливо слышалась ничем не прикрытая угроза, тяжёлые капли которой почти ощутимо падали на пол, вызывая едва ли не животный страх, наполняя лёгкие чем-то неприятным и маслянистым. — Теперь ты точно в ловушке, мой маленький кролик.       Не то чтобы Изуку было непонятно своё положение, однако вампир всё равно обозначил его наиболее точно, внезапно оказавшись в нескольких ничтожно малых шагах от юноши — слишком близко и не менее пугающе, когда уродливо длинный коготь надавливает на его адамово яблоко и царапает тонкую кожицу на шее.       Мидория крупно вздрагивает — то ли от удивления, то ли от самого настоящего страха — или же от всех неприятных ощущений сразу же, тяжело сглатывая слюну. Навряд ли существу, нависшему над ним громадной и зловещей тенью, захочется его убить, но он не может так просто проигнорировать ярко-алые глаза, парализующий взгляд которых направлен на него и только на него; как и неестественную тьму, вызывающую озноб по всему телу и неизменный страх.       Одно дело, если Всесильный хоть немного контролирует свою совершенно противоположную личность. Другое дело — если она всецело контролирует его, будучи абсолютно непредсказуемой, эгоистичной и по большому счёту жестокой — и уж тем более вампир не собирается жалеть мальчишку и быть с ним нежным и осторожным, резко вжимая того в стену.       И теперь Изуку окончательно забывает, как дышать, как говорить, как думать — только не в этот момент, только не сейчас — способность мыслить рационально и предпринимать какие-либо решения сменяется на откровенную панику, застывшую в остекленевших от ужаса глазах — в самом деле, юноша не знает, как ему быть сейчас, что ему делать — сознание слишком спутано и наполнено лишь одним желанием — бежать.       Бежать-бежать-бежать… бежать как можно скорее и без оглядки, когда длинный влажный язык из чёрной пасти скользит по шее, кружится вокруг пульсирующей сонной артерии, а взгляд существа становится почти насмешливым — ему нравится видеть испуг на лице своей жертвы — особенно на лице Мидории; и не меньше нравится то, как мальчишка отчаянно выискивает в нём хоть что-то человеческое.       — Твой любимый наставник не спасёт тебя в этот раз, — усмешка, верное замечание — в полнолуние Тошинори и впрямь сегодня, по-видимому, бессилен, а это значит… наконец-то вампир получил в своё распоряжение то, что желал уже ни один месяц, и Изуку не сможет сделать ровным счётом ничего, кроме как беспомощно смотреть в ответ и задыхаться от страха. В конце концов, не навредит же он телу Всесильного?       Слишком преданный мальчик — и оттого глупый. Маленький глупый кролик, попавший в когтистые лапы хищника, нетерпеливо облизывающегося после длительного голода. Вампир действительно не может больше ждать, и тем более — не сожрать столь желанную добычу прямо здесь и сейчас со всеми её потрохами, выпить её кровь до последней капли — и на сей раз никто не помешает сделать заветное.       Именно поэтому безо всякого промедления длинная чёрная тварь грубо хватает парализованного страхом мальчишку за подбородок, наблюдая за человеком ровно мгновение, прежде чем самодовольно улыбнуться и, быстро сократив то ничтожно малое расстояние между ними, безжалостно впиться клыками в нижнюю губу.       Почему всё самое лучшее доставалось именно Яги? Это слишком несправедливо — и с каждой канувшей в Лету секундой вампир пытается исправить столь досадное упущение, вжимая в стену Изуку, шокировано распахнувшего свои глаза; лишь сильнее прежнего, наслаждаясь чужой беспомощностью и слабыми протестами.       — П-пожалуйста, — голос юноши откровенно дрожит — отчасти от испуга, отчасти от кома, застрявшего в горле из-за отвратительнейшего чувства — смеси невероятной боли и растерянности, безнадёжности, осознания своей бесполезности в данной ситуации, — не… н-не здесь. Прошу…       Даже если он и использовал бы причуду, в нынешнем состоянии другая личность Тошинори куда сильнее и беспощаднее — стоит принять собственное поражение и, по крайней мере, хоть немного смягчить ситуацию, насколько это вообще возможно.       К счастью — или же не совсем, на долю секунды от Мидории отрываются — пусть и по-прежнему вплотную прижимают его к стене всем своим весом; а ярко-красные — почти что кровавые глаза, отчего-то вдруг темнеют сильнее, неожиданно сужаясь и напоминая кошачьи.       — Я не припоминаю, чтобы давал тебе слово, — мягкое предупреждение и напоминание о том, кто здесь и сейчас главный, кому принадлежит вся власть — явно не мальчишке, — но… пусть будет по-твоему.       Страх постепенно отступает, сменяясь удивлением и даже недоумением — ровно до тех пор, пока Изуку не схватят до боли за копну вечно спутанных волос и не потащат его прямо к кровати, словно безвольную тряпичную куклу, несмотря на всё сопротивление, оказавшееся совершенно бесполезным — только не перед этим зверем.       Удивительно, но, кажется, каким-то образом вампир действительно может парализовывать и выбивать из лёгких весь кислород одним лишь взглядом… или так только кажется из-за страха? В конце концов, он чрезвычайно непредсказуемый — и юноша не знает, чего стоит ждать сейчас, когда голова слегка кружится после недавнего удара об стену, а над ним самим нависает ухмыляющаяся тварь:       — Помни, что ты сам этого пожелал, крольчонок.       Сказанные им слова — на сей раз даже не предупреждение. Сказанные им слова — теперь констатация того факта, что если ранее у Мидория были хотя бы крошечные надежды на спасение… сейчас, когда при лунном свете ослепительно-ярко сияют острые клыки, выбивая из сознания все сторонние мысли; все они сгорают в адском пламени опасности.       В этот момент Изуку не может ничего более, кроме как инстинктивно сглотнуть, стараясь усмирить непреодолимый страх в самом себе и вернуть хотя бы относительное спокойствие и здравомыслие, насколько подобное возможно в данной ситуации, казавшейся самым кошмарным сном.       Но реальность такова, что нечто потусторонне холодное, отдалённо похожее на руку, выглядящую густым и зловещим туманом, вполне ощутимо и абсолютно бесстыдно упирается кончиком длинного когтя в яремную яму на шее, одновременно дразня и предвещая о том, что будет дальше — Мидория не глуп, чтобы сложить два и два и понять, чего от него хотят — одно дело. А вот хочет ли он сам этого — совершенно другое.       Обычно Изуку был лишь рад — если можно так сказать; делиться с Тошинори своей кровью, чувствуя подобное долгом — миссией, с которой может справиться лишь он один. Однако чем больше юноша вглядывался сейчас в колеблющуюся темноту, тем меньше осознавал, что перед ним находится его наставник — скорее, сохранились лишь крошечные отголоски того человека.       Иначе сам Всесильный никогда бы не стал вдавливать всем имеющемся у него весом своего драгоценнейшего ученика в матрац и как можно сильнее сжимать соблазнительно длинную шею с мягкой и нежной кожицей, сардонически улыбаясь увиденному зрелищу… и уж тем более Всесильный не стал бы смотреть на Мидорию, как на кусок мяса.       Кусок очень вкусного и молодого мяса, которое непременное хочется попробовать — от чего человекоподобная тварь не отказывается, ухмыльнувшись, казалось, самому себе, прежде чем чуть-чуть ослабить хватку, чтобы дать жертве возможно сделать жалкий вздох и внушить мнимое спокойствие, что, если смотреть реальности в глаза, попросту невозможно.       Только не тогда, когда Изуку практически задыхается — и вовсе не от того, что вампир практически вжимает его в кровать — нет. Мальчишки и правду очень тяжело дышать от сковавшего всё тело ужаса, животного страха, одним точным попаданием убивающего здравомыслие, способность сохранять разум холодным.       Впрочем, охотника, похоже, лишь забавляет это — видеть то, как его пойманная в ночи добыча жмурится, пытаясь, по всей видимости, прогнать неприятное зрелище перед взором; и более чем ощутимо дрожит, неосознанно задерживая дыхание перед неизбежным, ведь скоро, буквально через пару мгновений, это надоедает хищнику.       Его угольно-чёрный рот полуоткрыт, а длинные и острые клыки обнажены — Мидория подмечает это расфокусированным взглядом, стараясь думать обо всём на свете — но только не о том, как холодные и грубые пальцы впиваются в его дрожащее тело сильнее прежнего, пока тварь практически пожирает туловище глазами, подмечая что-то для себя.       — Я начинаю понимать, что твой любимый наставник нашёл в тебе. Он не настолько безнадёжен, чем я думал, — горячий шёпот льётся прямо в ухо юноше, и, честно говоря, Изуку становится от этого по-настоящему мерзко, неприятно. Однако ещё более неприятно ощущать на себе то, как вампир без всякого предупреждения наклоняется и с омерзительным звуком глубоко впивается клыками в плечо, игнорируя всяческие попытки жертвы вырваться из этих стальных объятий.       Не то чтобы Мидория вообще успевает среагировать, широко распахнув от удивления глаза, когда всё его тело заметно напрягается, а боль быстрыми пульсирующими вспышками растекается по венам, окончательно выбивая из лёгких весь воздух, и мальчишка практически кричит, вовремя вспоминая, чем ему и наставнику грозит весь ночной инцидент.       Нужно быть тише, как можно тише, чего бы это ни стоило — иначе… Всесильный может оказаться в беде. В самой настоящей, чёрт возьми, беде — самое последнее, что Изуку хотел бы для него — нет, только не это. Поэтому ради своего наставника он готов на многое, в том числе и на то, чтобы терпеть боль и выходки обратной стороны Тошинори.       Той самой стороны, которая самозабвенно и, пожалуй, слишком медленно, нарочито растягивая весь процесс, высасывает кровь из ноющего плеча Мидории, держа свою добычу в крепкой хватке, из которой было бы чрезвычайно трудно вырваться даже при помощи причуды — в конце концов, полнолуние однозначно делает вампира сильнее, раз ему даже удалось избавиться на эту ночь от «хозяина».       — Хороший мальчик… я рад, что ты понял, насколько бесполезно сопротивление.       Увы, Изуку не мог сделать ничего иное, кроме как невнятно промычать слабое подобие возражения, в то время как по его венам разливалось нечто невероятно горячее и странное, непонятное, обдавая жаром всё тело, начиная от кончиков пальцев на ногах и до самой головы, задурманивая разум.       И когда буквально начинает казаться, что он вот-вот и вправду будет сожжён изнутри, пока его мучитель лишь сильнее впивается клыками в и без того кровоточащую рану; внезапно, пусть и достаточно медленно, жгучая боль превращается в пьянящее удовольствие — к стыду Мидории и к самодовольному выражению лица человекоподобной твари, оторвавшейся от своего чудесного угощения лишь на мгновение, чтобы полюбоваться.       Щёки мальчишки выглядят очаровательно красными, а красивые изумрудные глаза, полуприкрытые веером длинных и пышных ресниц, теперь затуманены… чем-то новым, явно далёким от боли и определённо точно слишком близким к непривычному и откровенно сбивающему с толку — во всяком случае, для Изуку это явно противоречивые ощущения.       Он искренне пытается хотя бы в своих мыслях противиться неожиданно накатившим страсти и возбуждению, вызывающим приятное покалывание вдоль позвоночника и тепло, бурным потоком разливающееся внизу живота — и Мидории особенно стыдно за последнее — не то чтобы возможно контролировать подобное. Однако из пугающей ситуация в любом случае постепенно становится для него неудобной и чересчур смущающей:       — Подо… — его голос внезапно ломается, становится едва ли узнаваемым, что ещё более неловко. Впрочем, навряд ли вампира, слишком увлечённого процессом, волнуют подобные мелочи. — Подожди! Я не…       Ах. Если бы его действительно слушали. Тем не менее, от Изуку, во всяком случае, и впрямь отрываются — пусть и на долю секунды. Но мальчишка не знает, что было бы лучше: продолжить лежать как можно тише, или же увидеть прямо перед собой большие и, казалось, бездонные глаза, налитые кровью и явно не предвещающие ничего хорошего.       Как никогда точно Мидория осознаёт, в какую же громадную беду вляпался на сей раз, и даже несмотря на всё жгучее удовольствие, он не может не сглотнуть, завидев злобный оскал и изменения в силуэте человекоподобной твари: окутавшая её тьма начала сгущаться, делая образ по-настоящему пугающим — не то чтобы и раньше вампир выглядел мило.       Но кроме устрашающего внешнего вида теперь однозначно было и кое-что ещё, мгновенно превращающее воздух во что-то тяжёлое, душное, почти что затхлое — и то ли от всего этого, то ли от кровопотери, однако у Изуку вполне ощутимо закружилась голова: не находись юноша на кровати, он непременно свалился бы на пол.       К счастью — или к сожалению, вампир навряд ли даст Мидории столь сказочную возможность не то что упасть — хотя бы шевельнуться, вжимая его в матрац лишь сильнее и одним грубым и резким движением перехватывая запястья шипящего от боли и неприятных ощущений мальчишки, когда тот всё же пытается сдвинуться с места.       — Я разрешал тебе самовольничать, маленький глупый кролик? — налитые кровью глаза опасно сужаются, а в голос просачивается леденящий душу холод и яд, вызывающие неприятных холодок по спине, самый настоящий озноб. — Но у меня есть время преподать тебе один хороший урок. Уверен, что ты надолго его запомнишь.       Прежде чем Изуку действительно сможет вдуматься в услышанное и понять весь скрытый смысл — разум мальчишки заполнен странным туманом, замедляющим даже элементарные реакции; вампир без особых церемоний вгрызается в его шею, поддаваясь инстинкту, стирающему грани между животным голодом и похотью, соединяя их в одно целое и неделимое.       Наконец-то он может получить своё, и его псевдохозяин не сможет помешать — по крайней мере, не здесь и не сейчас, пока у этой человекоподобной твари есть такая мощь, благодаря которой можно без проблем удерживать вырывающегося Мидорию на месте, беззастенчиво, каплю за каплей, высасывая из него божественно вкусную кровь, пока глаза мальчишки не затуманятся сильнее прежнего, и оставаться в сознании будет уже слишком тяжело.       Впрочем, последнее только на руку, не правда ли? Теперь он избавился ещё и от слабого, но всё-таки откровенно раздражающего сопротивления Изуку, напоминающего скорее игру маленького беспомощного котёнка, чем на что-либо серьёзное — лишний раз вампир не мог не задаться вопросом, кому Всесильный отдал свою причуду.       Не то чтобы человекоподобное существо взаправду интересовали взаимоотношения Символа мира с мальчишкой, как и многое другое, так или иначе связанное с людьми. Однако… в любом случае, хотя бы на одну ночь почти все его желания могут стать явью, и это единственное, что по-настоящему важно сейчас:       — До рассвета ещё достаточно времени, мой маленький кролик…