Багряная Жалейка. Былина об огне

      — Вороны — очи мои, а Карыч — связной, так що да, я за тобою приглядывала. Разревелся ты конечно, як нюня последняя, — Яга чавкала, спешно пожирая медвежатину. — А косолапый тут давно-о-о ходит. Ну, ходил, — она рассмеялась, но переусердствовала и чуть было не задохнулась непрожёванным куском. Еремей равнодушно похлопывал её по хребту ؅— умереть она не могла, и он вообще не понимал, сколько в ней человеческого. Она ест потому что нужно или просто из любопытства?       — Конечно обнадёживает, что вороны чуть что выклевали бы им глаза.       — Да уж, я, як ти узнал, у людей на слуху, — она горделиво подёрнула плечами.       — Ты же, вроде, испокон веков жила на той стороне моста? Но эти мухоморы… они всегда вели сюда или что?       — Я со своим болотом, яке между прочим одной воды со Смородиной, к одному месту не привязана, даже сейчас, когда мы с тобою говорим. Я проводница всех миров, голуб мой. И, покуда я выведываю зелье для твоей подружки (с якою, я ещё раз повторюю, даремно ты повёлся), можешь поиграться кой с якою штучкой-закорючкой, дюже гарной, — она достала из-за пазухи свёрток. — Це, голубок, блюдечко волшебное с наливным яблочком: в него заглянешь, що хочешь узришь. Поблагодарив её, он пошёл в лес, сидеть на поваленном дереве близ озерца, где обыкновенно плавал.       Деревянное блюдечко украшала кайма из василькового содалита, вмещённого прямиком внутрь посуды. По странности под стать владелице. Еремей покатил по кайме вечно спелое молодильное яблочко: пусть показывает, что попало. Ему явилось изумрудное поле, по которому мчалась... нет! парила лошадь неописуемой красоты: каурой масти, с буро-чёрной шелковистой гривой, с копытами, уверенными движениям разрешающими воздух. Они с пугающей точностью стучали в один ритм с сердцем Еремея. Пока конь мчался, он вскочил и понёсся, обратно в избушку.       — Яга!       — Що тоби, чуча нещасна?!       — Смотри какая лошадь! Впервые такую красивую вижу!       — Гм… Так це же Сивка-бурка, вещая каурка! Еремей сел на лавку и прилип к блюдцу. Конь и не думал взмылится — напротив, он летел, подобно соколу, не ведая усталости. Яга, занимавшаяся делом, вдруг обернулась:       — Хочешь приручити, голубок? — вопрос, конечно, был задан для виду: Яга уже всё решила.

* * *

      — Щоб приручити навьего коня нужно две простые вещи: вода из реки Смородины або из мого болота, кровь всадника грядущего и, в нашем случае, труп всадника прошлого, ибо Сивка-бурка его прибил гарными копытцами.       — Откуда ты всё это знаешь?       — Ведаю всё, що хочу, що можу и що треба, голуб мий. Я ж ведунья, хрен тебя дери. Сё есть моё ремесло. Избушка присела и порог опустился до уровня воды. Еремей стоял в дверном проёме, пока Яга разгуливала по терниям, сомкнувшимся в круг, а грозные шипы под её стопами превращались в мягкую траву.       — А меня этот конь не убьёт, думаешь? Да и вообще, пусть себе бегает на воле…       — «Бегает на воле», — передразнила она, смешно размахивая руками. — Он сам соби выдумал такую привязь, голубок! Ему самому силы свои не нужны, и он решил, мол, использовать её во благо, служить добрым людям и помогать братьям и сёстрам своим, убивая недобросовестных господарив. А якщо ему самому такий попался, то спета песенка нерадивого.              Еремею нужно было полоснуть себе руку ножом. «Перун милостивый, что я делаю со своей жизнью?». Голова кружилась, в глазах двоилось, ноги точно набили опилками, а Яга, насупившись, выжидала. «У людей даже дети на лошадях верхом сидеть умеют, без коня им жизнь не мила, и я понимаю почему. Так что была не была» — он отвернулся, вытянул руку и сделал взмах своей волшебной палочкой.       Яга испуганно взревела и собиралась броситься на Еремея, но времени было в обрез, так что пришлось оставить его бледнеть, истекая кровью. Перестарался. Произнеся заклятие, Яга призвала приземистого мужичка с рассечённой головой. Вода в центре круга из терний зловеще крутилась и чернела, призываемый бессильно болтался в водовороте. Восстав в застывшей воде, больше похожей на бездонную впадину, он застыл бескостной тряпичной куклой, бездумно глядя на Еремея, опиравшегося на косяк.       — Чего тебе надо?       — Коня, — Еремей уже готовился пойти следом за мужиком.       — Сивку-бурку ему треба, тьфу-ты ну-ты!       — А-а-а… Ну тогда слушай, — труп деревянно подошёл к Еремею, зашептал на ухо, и, окунув палец в рану на его руке, приподнял чёлку, чтобы нарисовать на белой коже алую подкову. — Ну, вот и всё, теперь этот плут при тебе. Ни пуха, ни пера… Мертвец вернулся в круг, Яга с резковатой изящностью взмахнула рукой. Вода обрушилась в бездну, и она в следующий же миг затянулась трясиной — будто и не было ничего.       Чтобы не заплутать, умалил воронов о сопровождении. Наскоро залатанная рука не позволяла забыть о себе, но Еремей не мог определиться, что чувствует. Волнение от содеянного и предстоящего отзывались трепещущим в груди комком.       Перезимовавшая трава перемежалась с совсем юной, и широкое поле лежало грязно-сверкающим покровом, приглаженное ветрами, облюбованное зверьками и солнечным светом, оно лучилось жизнью, дышало ею сквозь смерть. Еремей, погладив траву, выискивая отпечатки живиц, их прозрачных и чистых, как роса, стоп. Сердце успокаивалось, и он подумал заветные слова: «Сивка-бурка, вещая каурка! встань передо мной, как лист перед травой». Не успел и глазом моргнуть, как задрожала земля, и через горизонт перепрыгнул удалой жеребец: из очей пламя пышет, из ноздрей дым летит. Остановился, не умаляя бега: остолбенел в самый последний миг, встав пред Еремеем каменным изваянием. Широкая лошадиная грудь вздымалась, испуская едва приметный парок. Вдруг в голову Еремея проник чужой голос, словно эхо отскакивающий от стенок черепа:       — Ну, что, лезь в ухо.       — Не полезу, — так же мысленно отвечал Еремей.       — Тогда зачем же я тебе нужен, змий?       — Ох. Волшебное блюдце тебя показало, и Яга сочла это за намёк. Не успел объясниться с тобой до сделки, но всё же теперь спрашиваю: согласен ли ты, Сивка-бурка, помогать мне время от времени? Иначе я разорву связь, смыв со лба клеймо. Под помощью я имею ввиду… — Еремей засомневался. Не привык говорить так в лоб, но сейчас в его мыслях взаправду вещала волшебная лошадь, и это придавало происходящему нездешний привкус. — Мне тяжело без полёта. Всё чужое, даже земля, оставшаяся прежней, босой ногой воспринята иначе. Я прошу помочь мне почувствовать, как ветра хлещут в лицо, как лёгкие кипят от воздуха, как земля проносится где-то там, внизу… Хотя бы миг полёта… позволь с тобой разделить, — он завис между явью и вымыслом. — Я не могу перевоплощаться по щелчку пальцев обратно в змия. Лошадь могла бы выручить, но я не смогу оказать ей должного ухода, да и где её взять. Скачи где хочешь, живи своей жизнью, или что там у тебя, но иногда, я прошу…       — Много слов! Я люблю людей, люблю чувство веса на спине. И впервые у меня будет такой необычный наездник…       — Значит, договорились? — Еремей просиял, не успев застыдиться долгих речей. Лошади, как и жалейка — манили.       — Значит. Залазь на спину, поговорить можно и верхом. Тем более, дело не шуточное: держаться за меня это тебе не по земле ноги волочить.       Чтобы забраться на богатырского склада коня, Еремею пришлось найти повалившееся дерево и покорячиться на покатой спине. «Какая шёрстка!» — нелепо ёрзая, он восторженно гладил шею Сивку-Бурки. «Мало того, что змий и… так ещё и дитя!». Еремей одёрнул себя. «Знал бы он, что мои соплеменники при случае не брезгуют съесть лошадей» — промелькнуло в голове, и следом послышалось: «Я знаю. Но чувствую кровь убийц издалека, и ты не из таких». «Я пробовал лошадь… когда был совсем маленьким, но потом перестал. Не смог. И где грань между нашими мыслями?» — «Когда ты верхом на мне, то я слышу каждую твою мысль. Если захочу. Ты можешь этому сопротивляться, но нужен тебе понадобится снорровка, чтобы совсем уединиться при моём напоре. А когда мы разлучены, то я слышу только то, что мне предназначено, и уже никак этого не преодолею».       Сивка дождался, когда новоиспечённый наездник приготовится, и осторожно пошёл, переставляя длинные, сильные ноги. Счастье навалилось на Еремея, точно снег с покачнувшихся ветвей, и он нырнул в него, отдался с головой.              Будивой, ехавший верхом с другими мужчинами, застал смеющегося Еремея, пересекающего поле на удалом коне: волосы растрепались, руки спрятались в завидной гриве, ноги, налитые силой, сжимали бока, покачивались на поясе ножи.       — Еремей! Выручай! На соседнюю вервь напал одноглазый великан! Людоед! Еремей повернул голову и чуть не свалился, когда Сивка резко остановился, пробороздив передними копытами землю. Сердце помчалось рысью.       — Чего?!       — Бегом! Не отставай! Небольшая рать во главе с Мстиславом ринулась вперёд, кто с топором, кто с сулицей. Сивка-бурка понёс Еремея следом.       — Успеете ли?       — Даже если их всех пожрёт, нельзя пустить его к нам! Он так всё племя выжрет, — Будивой напряжённо вглядывался вдаль. — Не знаю уж, где ты такого коня надыбал, но сможешь увозить женщин и детей. Изволь не помереть, — он сравнялся с Еремеем и заглянул в глаза.       — Откуда узнали о чудище? — Еремей был плохо осведомлён о связи между людьми.       — Белогуб сказал, что пробудилась древняя угроза. Редкий случай, чтобы так прямо он что-то узнавал, и внезапно. Прям нашло на него… Договорил — и ветер резко подул в эту сторону. Мы всё поняли.              Скакали беспрерывно, взмылив коней, и только Сивка совсем не устал. Понять, что путь окончен, труда не составило — ещё задолго до селения доносились страшные звуки. Небо становилось всё темнее, точно пыль намело с дорог, воздух — суше. И вот они прибыли — прямиком в кошмар.              

* * *

      Вся вервь, находившаяся по пути к Новгороду, оказалась побита и порушена. Огонь свирепо пожирал строения. Ворота слабо качались, в ограде зияли дыры. Великану ничего не стоило всё смести. Единым глазом он смотрел на людей, почти переставших сопротивляться. Весь в лохмотьях и ранах, с кровавой усмешкой отряхивался он от стрел.       — Верлиока… — Еремей похолодел, кровь отхлынула от лица.       — Что?! Какой блять Верлиока, ты его знаешь? — лицо Будивоя было искажено ужасом. Некоторые молодцы, ехавшие с ними, свалились с коней и дали дёру, спешно скатываясь к реке.       — Конечно, знаю: нам пиздец, — Еремей невесело усмехнулся, вжимаясь в Сивку-бурку, умоляя его сбежать подальше отсюда.       — Надо дать отдохнуть лошадям, они все в пене. Далеко мы них не ускачем, только покалечимся. Пока отдыхали, притаившись в кустах, к ним подбежал мужчина, седой не по годам:       — Мы отправили стариков и матерей с детьми по реке, но на всех лодок не хватило! Дерево всё горит. Половину мужей кобель пажрал, те, кто сбежать не успели или кому не хватило места, сидят под его надзором, глядят, как пропадают их родные. Ждут очереди. Не шелохнутся. Кто-то спасается по реке вплавь. Гонец в Новгород помчал, да что толку? От капища ничего не осталось. Первым же делом, — мужчину покидали силы, глаза иссушило отчаяние и страх.       — Что делать?.. — прошептал Мстислав.       — Бить его, — мужчина обратил к нему осунувшееся лицо, вдруг пропитавшееся яростью. — Все стрелы истратили: то моргнёт, то рукой заслонится. Так лучники первые и померли. Взбесился. Я никогда такого не видел. Топор выронил из рук, — он глянул на ладони, идущие мелкой дрожью. — Хотел в глаз пустить… Волхвов он... Смаковал, — Мужчина остолбенело смотрел перед собой. — Чуял их. Всех знающих съел, всех, кто лечить мог и не бежал. Мужчины переглядывались, обмениваясь страхом вместо решимости. Молчали, понурые, хороня себя и родных.       — Меня Будивоем прозвали не за просто так, мать не зря в родах мучилась, а отец воспитывал — не слабаком, — голос Будивоя не был твёрд, но он поднялся. — Мстислав? Не трусь. За нами — наш род, наши дети. Когда там гонец доедет? Может, его медведь задерёт, волк, разбойники. Новгородцы там, а мы здесь. Мы ли худшие воины, чем приезжие, чем дружина? Наших отцов и дедов звали на войну, и мы не смеем их посрамить. Боги наши — опозорены. Мы должны пойти, умереть не в бегстве, но в бою, которым гордился бы сам Перун. Мужчины не вдохновились, но решились. Ноги не двигались с места, но сердца забились в иной ритм.        «Ну нихера ты загнул… Сивка-бурка, мы подохнем, подохнем, я тебе говорю!» — «Ты змий или не змий? Разведчик или нет? Течёт ли в тебе кровь из огня? Сидишь ли ты на навьем коне, чудеса творящем? Мы поедем туда и победим. Он велик, но на нашей стороне ум…» — «Какой ум?!! У меня его отродясь не было, и того лишусь!» — «ум многих… Сам же знаешь. И твой тоже. Слезешь с меня — затопчу». Местный смотрел на меняющееся выражение лица Еремея и его коня с таким явным презрением и неверием, что все на миг забыли о великане и наблюдали на Еремея и застывшего коня.       — Это что за пара?..       — Каженник из нашего леса, мы его по пути перехватили… Ну, он не совсем пропащий, мы с ним на медведя ходили, — отвечал Будивой, не умея отвести взгляд от Еремея. — Да и конёк у него что надо.       — Откуда эта тварь пришла? — спросил кто-то.       — От озера Илмерь! Мы бытуем спокойно, скотина пасётся… И вдруг птицы в лесу всполошились, и слышится «БАМ!» — деревья валятся, хрустят, потом ещё «БАМ!» — земля подрагивает, звери мечутся. Никто ничего не понимает. А потом… он…       — Ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол аршина, на голове щетина, на одной ноге — в деревянном сапоге, костылём подпирается, сам страшно ухмыляется, — проговорил Еремей заученные слова. — Я помню были о нём. Нельзя победить его силою человеческой, только умом или силой тёмной, ему подобной. Ну, чудом. Божьим. В детстве он слышал действительно много рассказов о том, как Горыныч заточил его в водах некоего небесного озера, за то, что тот покушался на змииные владения и нарушал равновесие, не ведая меры в душегубстве. Он был — чистое зло, как рассказывали старшие.       — Обнадёжил, нечего сказать, — Будивой разочарованно харкнул в сторону.       — Кстати да, ноги у него давят только так, но худосочные, а костыля нет — хромает, отчего топот только сильнее, и в земле борозды. А мы ноги его и не трогали.       — Ну, наше оружие его ноги и не пробьёт, — Мстислав смотрел в землю, откуда ещё не пробились новые ростки.       «Эти земли и впрямь под моим наблюдением. Я должен усмирять местную нечисть, но это слишком большой размах. Я что ли ровня Горынычу?» — «Он ослаблен долгим заточением и людьми, а ты — суди как хочешь, то ли тёмная сила, то ли Перуново чудо». Еремей усмехнулся, на что Сивка махнул хвостом. «Ты одолеешь его, со мной и витязями. Помощь может прийти позже смерти. И тебе же Горыныч втык сделает, за бездействие» — «Ты больной, честное слово. Я не хочу, чтобы меня ели. И Людмиле нужно зелье. Но если она умрёт, оно не пригодится…» Еремей мученически взвыл и дёрнул Сивку — поехали.       — Ты куда?! — Будивой крикнул, мужчины, готовящиеся, но медлящие, вытянули лица и заозирались.       — Нельзя давать ему продыху, — крикнул Еремей себе за спину. В лицо тут же хлынула кровь: не привык он быть впереди.              

* * *

      Верлиока сидел на пепелище и развалинах, уперев руки в колени. Со спутанной бороды стекала кровь, гнилые губы в ошмётках плоти, язвенный язык поглаживает кости, застрявшие в зубах. Око с бельмом насмешливо щурилось на людей, столпившихся перед ним: рыдающие, молящиеся, обезумившие. Сжимающие в руках лапти, упавшие с чужих ног, клоки одежды... Увидев мужчин на конях, толпа расползлась, только местная кликуша вопила и рыдала, что этот «хуй одноглазый» жрал её внутренности, и теперь вылез из утробы и сгубил всех детей. Горе сочилось из неё вместе с безумием. Еремей, ехавший впереди вместе с Будивоем, сочувственно улыбнулся: «Он ещё сам себя сожрёт, матушка». Она перестала кидаться под копыта и не вполне здраво, но всматривалась в них.       — Чего припёрлись? Я вас переваривать не успеваю, сукины дети, — Верлиока расплылся в омерзительном оскале, протянул руку и выхватил из толпы женщину, умещавшуюся на кончиках его мизинца, — У баб мясцо понежнее, — он задрал голову. Истошный крик канул в глотке. В жилах закипела кровь, страх смешался с яростным отвращением — Еремея трясло от ненависти и ужаса. «Сивка, что мне нужно сделать, чтобы его поджарить?» — «Сам знаешь ответ лучше моего». Еремей взял один из ножей, конь ударил копытом оземь. Разлетелась пыль, брызнула кровь. Верлиока с любопытством глядел, потом с ужасом принюхался: «змииная!». Но поздно.       — Перун, отдай дыхание моё крови моей! Рука Еремея, бледная, рыхлая наощупь, окрасилась кровью, запылала праведным огнём. Стук копыт звенел в ушах, яркие капли-искры разлетались во все стороны. Раздавленные трупы людей и животных глядели из багряных ручьёв. Кровь сияла, призывно журчали шустрые струйки: дай-ка шепну на ушко. Еремей, рискнув, свесился с Сивки. Рдяные змеи, извиваясь прямо из жил, тянулись к его руке. Небо потемнело. Бездна сомкнулась. Молния зародилась. Он, заворожённый, поджёг кровавое море. Мигом схватились иссохшие стволы-ноги. Верлиока неуклюже поднимался. Мельтешили громоздкие члены. Злобные ветры били прямиком в волны пламени. Всепоглощающая стихия разъярилась, выросла из влажной земли. Толпа отпрянула, воины поспешили увозить людей. Остался лишь поражённый Будивой, Мстислав с топором и юнец с луком. Еремей ослаб и едва держался верхом. Обуреваемый пламенем, но не обжигаемый им. В отличие от Верлиоки, который уже пах палёной плотью. Мстислав метнул ему в глаз топор, рядом рассекала воздух стрела. Верлиока взревел, воздел кулаки и, слепо шатаясь, сделал несколько шагов. В падении разворотил то, что ещё было цело. Ущербно пополз обратно к озеру. «Ебаный рот, Сивка! Одежда!» — Еремей орал вслух, можно было бы подумать, что от боли, но его кожа оставалась неопалимой. Их след скоро простыл, и пламя начало утихать.       — Что это было-то, а?.. — Будивой слез с коня, не веря своим глазам. Огонь, опалённые тела, развалины и одна заплутавшая овца трясётся на окраине.       — Это, брат мой, чудо, — Мстислав положил ему на плечо непослушную руку.       — А ваш каженник-то пропал… — стрелец, казалось, сейчас и сам пропадёт, до того стал прозрачным.       — Ну, после такого не мудрено.       — Предлагаю умолчать. Об огне. Еремей обещал Людмиле исцеление, а если мы расскажем, то неизвестно, каков будет мирской суд, что волхв прикажет, — Будивой старался не думать о женском крике. Можно ли спасти её, вспоров живот? Да только слишком кожа толста.       — Не знаю, брат. В голове мутно. Да и как не сказать?       — А он не вернётся?.. — бедолага сжимал в руках лук и смотрел на удаляющегося Верлиоку да широкие ямы, тянущиеся за ним.       — Добить надо.       — Да, добить надо, надо добить, — Мстислав поднял с земли чей-то потерянный меч, отёр с него кровь. — На нашей стороне Матушка-сыра земля. Не любит она пить кровь своих детей.              Стрелец сбегал за остальными и все мужчины, какие нашлись, и местные, сидевшие по кустам и в воде, и приезжие, и несколько упорных женщин принялись добивать мучителя, пока не обрёл второе дыхание.              

* * *

      — Окаянный! Дарёную одёжу спалил! Ездит тут куда ни попадя! — Яга заново обрабатывала руку Еремея, на этот раз была разрезанную ещё более щедро.       — Ну так, Верлиока… Яга обречённо вздохнула, возвращая себе душевное равновесие. Глянула на него, примиряясь, и по-свойски приобняла:       — Ну, ты теперь настоящий разведчик. С жеребцом вместо крыл. Еремей смутился, немного помолчал.       — С такими крыльями даже поговорить можно, — осторожно улыбнулся, не поднимая взгляда. Они с Сивкой с разбегу прыгнули в реку, чтобы затушить одежду, но та всё равно была слишком испорчена, превратившись в тряпьё. Он надеялся, что никаких внезапных Людмил и Бувоев по пути не было.       — А тоби сообщать про зелье али ти уже ни ногою до них, после всего-то?       — Говори, конечно. Я же обещал. Яга кивнула.