4. Костяной
14 октября 2021 г., 20:03
Сивка-бурка примчался и издал приветственное гугуканье, на что Еремей ласково почесал его в холке, погладил по лицу, заглядывая в круглые и большие глаза, похожие на тёмные капли росы. За последнюю неделю он научился лучше понимать Сивку, его немой лошадиный язык, и тот явно гордился успехами. Еремей смастерил ошейник, чтобы меньше бросаться людям в глаза, да и мало ли что… Чем больше Еремей думал о разговорах без каких-либо границ, тем жутче ему становилось.
— Итак, Сивка, наш с тобой удел на сегодня: сначала едем к Людмиле, потом на охоту. Ты не против, что я вслух?
«Нисколько» — Сивка-бурка жевал траву, пока Еремей точил ножи, сидя в тени дерева.
— И всё-таки отвар коры дуба, это ж надо. Колдовство… — он взглянул на свой мешок, в котором лежала только что добытая кора для лекарства Людмилы. Драгана тоже варила снадобья, но Еремей редко любопытствовал на этот счёт, и теперь немного жалел. Чтобы она сказала о недуге Людмилы? Может ли подобное быть у змииц, бывало ли? Кора отдалённо напоминала родную чешую.
* * *
Сначала прошли по лесу: проверили ловушки, которые всюду расставлял Еремей, наблюдая через блюдечко за людьми и учась у них охотничьей премудрости. Собрал урожай из двух зайцев. Охота человеческими методами давалась худо, и ножи годились далеко не для всей дичи, но он понемногу делал успехи. Еремей проезжал мимо поселения, почтительно поклонился капищу и заодно словил диковатый взгляд пастуха. «Смотрит, как на восставшего мертвеца. Знать бы, что наговорили братцы-медведи». При его въезде люд заметно оживился, на пути вырос Белогуб: — Ты ли сотворил чудо, подпалив огнём супостата? Еремей спешился. — Видимо я. Бывает же, — он издал неловкий смешок. — На такое способен только Перунов избранник. «Как бы Перун мёдом не подавился… Надо вести себя поскромнее» — сердце сжалось, но Еремей лишь благодарно поклонился. — Благодарю, но я лишь послужил… сиюминутным орудием его воли. Не ведаю отчего именно я. — Не нам наверняка знать волю богов, — Белогуб, прищурившись, оценивал Еремея, покручивая бороду. Кивнув и что-то невнятно промычав, Еремей пошёл к Людмиле, стараясь унять тревогу — слишком много людей вокруг смотрело на него. И теперь он был не так безобиден в их глазах. Завидев его, Людмила тут же отвлеклась от дел и повисла на его шее: — Руку! Руку покажи! Еремей послушно задрал рукав. Он и сам своим не-лапам до сих пор удивлялся. — М-да, шрам навек останется… страсть какая, — она осторожно провела ладонью по выпуклой ране. — Болит? — Ну, поднывает, — Еремей неловко отвёл взгляд. — Но я к тебе не просто так, — он как бы невзначай огляделся вокруг, проверив, одни ли они по-настоящему, — Не с пустыми руками, — довольно хмыкнул, припоминая ловкие слова Драганы, пришедшиеся кстати, обрётшие смысл. — Я выведал из чего состоит лекарство. Людмила отпрянула и всплеснула руками, поняв, что всё всерьёз. — Послушай. Из простого: берёзовый сок, масло зверобоя (то бишь сушёный зверобой, варёный в льняном масле), болотная ряска, отвар золотушной травы и коры дуба, — выпалил и ещё раз прокрутил всё в голове, проверяя, не забыл ли чего. — Я принёс тебе болотную ряску, кору дуба и сушёный зверобой, — передал мешок. — Из сложного и не очень: слёзы радости больной, — поднял на неё взгляд, — и кровь единой боли двух влюблённых. Последнее, пожалуй, самое эдакое. Яга… кхм, то есть, я так понял, что боль нельзя причинять намеренно, всё должно быть по божьей воле. Само собой. Людмила смотрела на мешок и на Еремея растерянно, но медленно почесав руки всё-таки собралась: — Тогда пошли за берёзовым соком… он как раз поспел. Сейчас только захвачу всё необходимое, —голос звучал растерянно, и она торопливо спустилась в землянку. Тут к Еремею подкрался Белогуб, удостоверился, что Людмилы не будет ещё какое-то время, и заговорил полушёпотом: — Еремей, ты ещё совсем зелен и незнаком с порядками общины… Посмею сказать: зря с ней водишься. Ты получил свои силы отнюдь не просто так, если хочшь знать моё мнение, — Белогуб слегка надменно прищурился, вглядываясь в лицо Еремея, проверяя что-то. — Память — достойная плата. Великая… Один забрал — другой подарил. А девушка хоть и ласкова, но способна замарать обретённое благословление. И не смотри на меня так, — Белогуб парировал юношеский взгляд не меньшим ошеломлением. — Не сочти за хвастовство, но за добрый совет и наставление. Воспоминания — бремя, которое я несу, и способность помнить и видеть — то, что позволяет мне находить следы, которые неведомы простому охотнику… Она проклятая, меченая. Не путай тропы, на которых однажды уже заплутал. — Лицо старца сжалось от неприятия. Он сжимал Еремею руку и ворчал уже в самое ухо. Тот высвободился и старался не проявлять презрения, которое так и рвалось наружу: — Ценю твой совет, мудрец, но мне терять нечего… — хотелось послать его куда подальше, но волхв — ключ к общине. — Думаешь, потерял прошлое, так и грядущее губить можно? — Белогуб опять притянул его к себе. — Мы могли бы провести обряд и принять тебя в нашу вервь, обратить тебя в мужа. Я созывал вече, мужи за, бабы тоже. Зачем добру пропадать? Сколько можно по лесу шастать, неприкаянному? К тебе счастье само в руки идёт. Например, где достал такого коня? — Увидел в поле, и всё тут, — Еремей не мог не кривить лицо от злости, сомнений. — Именно! Уж я знаю, что таких своровать и купить не дано. Разве можно божьи дары растрачивать попусту? Огонь от Перуна, конь от Велеса. Не отпугни добрый глаз. — Если я смогу ей помочь, то у тебя больше язык не поднимется так её назвать, — Еремей опять выдернул руку. — Она в девках засиделась, а у тебя борода ещё не поросла, — он уже не стеснялся говорить вслух. Цокнул. — Причём здесь вообще моя борода? И её «девки»? Я не понимаю. Белогуб посмотрел на него с жалостью, уже менее яростно взял за руку: — Омойся в мовнице и после заката мы проведём первый обряд. Став частью верви ты и думать про неё забудешь, и поймёшь всё. Станешь мужем, да возрастёт на лице твоём щетина. «Наивный ты, старик, дюже наивный. Если б богам нужна была моя щетина, они бы ещё до рождения озаботились» — Зачем мне примыкать к вашему племени? Ни я, ни вы все — не знаете точно, кто я есть. Я ничего не помню и вряд ли смогу. Единожды проявленная сила разве стоит... — Еремей осёкся, не выпустив слово «риск» наружу. — А зачем вспоминать? Если б Леший от зла такую шутку сыграл, ты бы не только памяти, но и ума лишился, и потом вывел бы он тебя туда, откуда ты родом. А ты вышел к нам в здравом рассудке, да ещё и с чудесами в рукаве. Значит, неспроста ты к нам явился. И чудо, даже единожды явленное, остаётся таковым. «Честное слово, я уже сам начинаю верить, что беспамятный. Уболтал насмерть» — Еремей постоял пару мгновений, разинув рот, пытаясь собраться с мыслями и не убить себя окончательно. Наговорил на пару кольев. — А может я и явился для того, чтобы помочь Людмиле. Многого не понимаю, ничего не помню, но не думаю, что, если провалюсь, сделаю хуже. Если с моей силой будет что-то не так, уверен, что дело будет не в ней. Белогуб открыто испепелял его взглядом, но лишь покачал головой. — Как бы то ни было, я и вся вервь всегда рады тебе. Один, Еремей, в поле не воин, — он припечатал его взглядом. Пропустил бороду меж пальцев, и не переводил взгляда, пока Еремей первым его не отвёл. И пошёл так, словно никогда бы не подумал красться и таиться. Подождав, из дома вылезла Людмила. Они двинулись к лесу. Молча. Она всё слышала, и Еремей это понимал: и потому, что невозможно так долго искать кадушку с трубкой, и по тому, сколь угрюмо стало её чудесное лицо. Людмила шла неуклюже, напряжённо, и Еремей не смел прерывать её мыслей и хода. Ножом расковырял берёзу, и Людмила принялась собирать сок, словно бабочка нектар. Бурка ушёл к местному табуну. — Почему ты не согласился? Еремей вздрогнул. — Ведь всё равно не отстанет: лишних рук не бывает, а уж когда они извергают праведный огонь и подавно. — А почему я должен соглашаться? Тем паче, что уговоров бездарнее я не слышал. — Так разве ты помнишь? — в зеницах заискрили шальные звёздочки, словно кто-то развёл костёр в сумрачной пещере. То ли подловила в шутку, то ли оказалась до жути проницательной. Еремей, отвернувшись, пожал плечами. Устал пугаться, но всё равно — пробрало. И смотрела она так проникновенно, и улыбалась… То ли любоваться, пока дают, то ли бежать со всех ног. — Знаешь. Я ещё никому об этом не рассказывала, но… АЙ! — она расковыряла крупный волдырь на руке, и из него засочился гной. Зардев, Людмила заметалась, не зная, чем прикрыться. Еремей дал ей кусок ткани из кармана, который носил на случай очередной внезапной раны. Приняв его, Людмила смущённо буркнула слово благодарности. — Так о чём ты никому не рассказывала? — Еремей подождал, пока она разберётся с рукой и немного успокоится. — О-о-ох, — она перевела дух, вернувшись в прежнее настроение. — То была Велесова неделя. «Только не это…» — Мы жгли костёр, ночью. Это был один из немногих дней, когда меня приняли в общий круг. И вдруг! Столп пламени пересёк… ЗМИЙ! — Люда чуть было не прыгнула на него, хищно взмахнув руками. — Настоящий, я всё разглядела. Я тогда подумала, что это благословение Перуна. И знаешь, что? — она пыталась заглянуть ему в лицо, поймать взгляд, но Еремей, бледнея, боялся обжечься летящими от неё искрами. — Я думаю, так оно и было. Несмотря ни на что, так оно и было. Потому что… — она шагнула ближе. — Что? — Еремей, словно деревце под напором ветра, отклонился назад, когда Людмила опасно приблизилась к его лицу. — Потому что через недолгое время после этого я нашла, опять над своею головою, некоего Еремея. Босоногого, не знающего, что такое жалейка, беспамятного и боязливого, — ещё немного, и они бы соприкоснулись. «Соберисьсоберисьсоберисьсоберисьбожевсёбудетхорошоэтобредбредбред. Надо просто вовремя её оборвать» — И как я связан со змием? — это была вершина его лживой игры: естественный поворот головы, искреннее удивление, ушедшая бледность и невесть откуда появившаяся расслабленность позы. Людмила даже смешалась: не ошиблась ли я? И отступила. Её грудь часто вздымалась, а сердце Еремея, он готов был поклясться, уже вскрыло рёбра. — Ну так… огнём... — искорки в очах начали сбивчиво трепыхаться. — Я всё понимаю, но… это слишком. Я сам не знаю, что на меня тогда нашло, с Верлиокой. Даже память немного прояснилась: вспомнил же я, кто он такой. Может, от его связи с тем светом, — Еремей готов был выпрыгнуть из кожи и оказаться вовсе без тела. — Ладно-ладно, — искорки так и не потухли, но Людмила решила приберечь их до лучших времён. — Смотри, хватит столько? — она слишком сильно замахнулась рукой, чуть не уронив кадушку. — Да, — «фу-у-х, пронесло… благодарю всех, кого можно поблагодарить» — Да, думаю, самое оно. А череды у тебя нет? Её просто только к лету собирать, — Еремей хотел откусить себе язык. Что ещё наведёт её на подозрения? Как она вообще решила отступить? «Перун милостив, они устроят мне засаду…» — У матери спрошу: она этих трав на годы вперёд собирает. С такой-то дочерью обзавелась привычкой… Людмила чувствовала напряжение между ними, чувствовала, что лёд опять нарастает: — А как там твоя жалейка? — она подпрыгнула от внезапного прилива бодрости. Еремей вздрогнул: «Молния её что ли жахнула?». Он вглядывался в неё, стараясь быть здравым, не рубить с горяча. Она одинока, ей нужна помощь — этим они и занимаются. Она ему нравится, и явно его не боится. Что бы не придумала, Людмила не против него. В итоге, примостившись возле реченьки (на вопрос: «а как же хозяйство?» Людмила отмахнулась как от надоедливой мухи) они упражнялись с жалейкой. Гнусавые всхлипы Еремея сменялись стройной, но простецкой мелодией Людмилы, раздражая и веселя скучавших рыбаков. Сети зачерпывали облака. Еремей хохотал от собственной никудышной игры, Люда, хватаясь за мягкий, пышный живот, каталась по траве, подёргивая ногами. Проходя мимо, один молодой мужчина остановился: — Эх, ты, зараза, зачем голову морочишь? А ты? Хоть понимаешь, что она девка бедовая? Людмила быстро села, с силой прижав ноги к груди, устремив похолодевший взгляд в воду. — Да чего вам её болезнь сделала? Она же не заразная, — Еремей старался не смотреть в лицо мужчине, чтобы тот не заметил его негодования, которое уже невозможно было сдерживать. Да и страх ещё не прошёл. Кто ещё готов был его разоблачить? Кто ещё — смышлёней волхва? — Чего сделала? Да стоило только нам взять её в хоровод: сжалились, понимаешь ли, прям как ты нынче, подумали, мол, ну сколько ж можно сквозь неё смотреть, и сразу начались ужасы. Еремей поднял на него осунувшееся в мгновение ока лицо: «Только не говори мне этого, не говори, прошу тебя». Незнакомец раззадорился: — Да, ужасы! Летит хоровод вокруг костра, песни поются, веселье ночи не страшится. И тут — змий проклятущий прямо над головами! Летит! Перун милостивый, это ж надо! Нас всех либо подкосило, либо огнём подпалило, а эта стоит столбом, и хоть бы хны, с блаженным ещё таким лицом стоит, шепчет: благо, благо! Начинаешь понимать? Её не изгнали только из-за рода славного, из уважения к матери и отцу, к предкам их, к Будивою и Мстиславу. Виноваты ли они, что в неё сила злая залетела? И нет бы кликушой сталася, не-е-ет, — он злобно наклонился над хрупкой фигурой Людмилы, — она, блядина, в зрелом возрасте своими ядами гнойными стала змиев приманивать! И ведь прикидывается — дай боже. — Когда она излечится от «ядов», извинишься пред ней за сквернословие, за ложные обвинения? — Да хоть язык мне отрежь, коли окажется, что под покровом из язв вовсе не тварь поганая! — он протянул Еремею руку. — Вставай, давай так и договоримся. Знаю: лечить её вознамерился. Сплетням всё ведомо. Вылечишь — паду пред ней на колени, и ты отрежешь мне язык, как негодяю, посрамившему женщину. Хоть сама пусть режет, хоть голову держит. Еремей посмотрел на Людмилу, на капли слёз, оросившие её рубаху, на сжатые ноги, на напряжённые руки, на краску, заливающую её лицо. — Ты согласна, Людмила? Она прошлась глазами по воде. Кивнула. Еремей встал, и они с незнакомцем пожали руки. — Володарь, — он с подобием дружелюбия оскалился, глядя на него свысока и крепко встряхивая руку, словно игривая собака, размахивающая птицей в тисках челюстей. — Еремей, рад знакомству. — Глаза у тебя, Еремей, выразительные, — Володарь усмехнулся, — вот прям по-волчьи кровожадные. А так и не скажешь, больше ведь на сонную мышь похож. Когда он ушёл, Еремей присел бок о бок с Людмилой, вздохнул. Возобновил попытки сыграть. То ли от переизбытка чувств, то ли ещё от чего, но на этот раз у него получалось куда лучше. «Расслабилась» — удовлетворённо подумал он, взглянув на Людмилу, устало улыбавшуюся течению. Она подвинулась поближе и положила голову ему на плечо. Еремей словно заклинатель змею, околдовал и успокоил её. — Спасибо, — голос Людмилы размяк. Еремей, не прерывая игры, легонько толкнул её плечом, как бы говоря «не за что». Из неё вылетел милый смешок. — Знаешь… Если бы тот змий пришёл ко мне, чувствуя вину за то, что пролетел над костром, я бы сказала ему: «Спасибо, что сделал это, потому что после сильного горя обычно приходит лишь большее счастье». Еремей промолчал, но его глаза налились густой синевой печали, точно в них опрокинулась волна, затопила робкую зелень. Людмила осторожно-осторожно, словно боясь вспугнуть, приобняла его за талию, не зная зачем — в порыве. Еремей окончательно перестал что-либо понимать. Да и надо ли?* * *
Вечерело, на землю опустился плотный туман, сквозь который едва просачивались прощальные лучи заката. Еремей, в глубокой задумчивости пинавший камешек, шёл с Сивкой по полю, оставленному под паром. С одной стороны — темнота леса, с другой — ничего не видать. «Смотри, Еремей, что-то летит в небе» — Сивка поднял голову. В небе действительно замечалось движение, но кого — не разобрать. Еремей, спешно отыскав пенёк, забрался на коня, и они помчались за кем-то, точно не журавлём и не аистом, но очень крупным. С извивающимся хвостом, но без крыльев. — От езды все ноги болят, кошмар, — Еремей даже не подозревал, что некоторые места в теле способны болеть. «Полёты требуют жертв» — глумясь, Сивка подпрыгнул. Выскочив за пределы тумана, Еремей наконец смог разглядеть, кого они преследовали. Хвостом оказалась длиннющая седая борода, прибитая к старику: костлявый, лысый, с трупной кожей. От одного вида становилось не по себе, но страшнее была его ноша: хлипкие руки бесстыдно прижимали к телу бессознательную девушку. Её волосы спутались, лицо — бледнее звёзд. — Кощей!.. — сердце ухнуло. «Ну, значит нам не по пути». — Ещё чего! — Еремей пригнулся, взмахнул ошейником. «Ты что, совсем дурак? Если б ты знал, скольких он девок поимел…». — В том-то и дело, что знаю… Его жена — Драгана. Смекаешь? Моя няня, всё равно, что мать. Она была одной из первых, ещё по доброй воле. Когда он на другую позарился, когда няня стала ему не мила — он её изводил. Долго, — Еремей сжал верёвку, и Сивка чувствовал жар его настоявшего гнева внутри себя, чувствовал, как звенит удивление и тревога, как нарастает ярость в скорых мыслях. — А потом взял и превратил её ноги в змеиный хвост, сослал к нам в горы, — прокручивая в голове воспоминания о ней, Еремей жалостливо прищурился. — Так что если мы можем спасти женщину от насилия, то нужно это сделать, пока не поздно, и даже если поздно, потому что больше он их в жёны не берёт, на «пустяки» не разменивается, и даже если худшее уже случилось — это не предел… «Так бы на Верлиоку рвался. Как, по-твоему, ты можешь её спасти? Он с тобой самим что хочешь сделает, и тут уж ни я, ни огонь тебе не поможет». — Не знаю! Но иначе просто нельзя, — Еремей уже загорелся и не желал думать о препятствиях, чтобы не потухнуть, не струсить. Он слишком переживал о незнакомке, и лелеял это чувство, чтобы не подпустить ближе страх за себя. «Ты больной? Нет, ты мне правда скажи, больной?» — вопрос риторически, гулким эхом здравого смысла разнёсся по голове Еремея. И они двинулись следом за Кощеем Бессмертным, который то ли действительно не замечал погони, то ли не придавал ей большого значения. Колдун обитал в подземелье, ход в которое закрывал огромный валун-указатель с тремя направлениями-стрелами: возле левой конь, покрытый крестом, возле правой человек, а прямая указывает на сияющее пёрышко. «Смотри-ка, счастье впереди ждёт. Может, ну его, и поскакали?». Но Еремей шёл строго вниз, так что Сивка-бурка с силой лягнул камень, обнажив не просветную дыру. «Уверен?» Еремей зажмурился: «Да». Сердце ухнуло, стоило Сивке оторваться от земли. Время потерялось в отсутствие пространства, и нахлынул необъяснимый покой: так знакомо было это чувство падения, свиста ветра, тьмы и закрытых глаз. Неведомого, обречённого будущего, которому отдаёшься с головой. Копыта звонко ударились о камень, и по мраморному подземелью, освещённому невидимыми источниками света, разнеслось эхо. «Ух! Ты в порядке?» — «Переживай за себя» — в голосе Сивки впервые не слышалось уверенного равнодушия. Свет лился из ниоткуда и везде, освещая знакомые камни. Чем глубже они продвигались по запутанным, голым коридорам, тем сильнее завывал в сквозняк. Здесь обитал лишь холод. «Если у него всегда был такой вкус в жилье, то Драгане пещеры напоминают о нём каждый день…» — «Постарайся о ней не думать». «Сюда, сюда!» — позвал хриплый голос из-за угла. Руки дрожали, обнимая Сивкину шею: проём был слишком низкий для любой лошади, так что Еремей на свой страх и риск слез и пошёл на зов в одиночку, пригнувшись. Сделав шаг в темноту, он услышал, как позади что-то рухнуло: прохода и след простыл. Бурка беспокойно заржал, но Еремей больше не слышал его голоса внутри. — Кто таков? — раздавалось со всех сторон. — Еремей. — Чей сын? — Якова. — Что ж ты, диво-дивное, чудо-чудное, припёрлось? Не понимаю, что ты такое, как ни назовись. Змий на лбу с подковой, но человек, на груди кровь в камень свернулась, без венка, но на чреве — метка Мокоши. Еремей молчал. — Я тебя, «сын» Якова, в орех превращу. Раздался треск, земля ушла из-под ног. Еремей очутился в чёрной обсидиановой комнате, всюду видя своё отражение. Полотно давящей тишины с раздражающей частотой раздирал звук падающей капли, блуждающий, но метко отдающийся к голове. Каждая капля отзывалась судорогой в теле, ударяя словно по темечку — резкий холод, но без влаги. Вдруг за спиной появился длинный, устрашающий нелюдь с улыбкой-раной во всё лицо и кровожадным взглядом глаз-колодцев. Еремей тщетно пытался понять, кто это. Существо тянуло к плечу Еремея руку, больше похожую на хлыст. Еремей в ужасе обернулся, но чудище неизменно оказывалось за спиной. Оно было везде и нигде, и размахивать ножом Еремей считал опасным. Кощею ничего не стоило затуманить его взор и заставить убить девушку своими руками… Капли ударяли по голове, холодный пот струился по хребту. Еремей растерял прыть, голова кружилась, воздуха не хватало. В решающую секунду опоздал — изломанная «рука» дотянулась, прикоснувшись к боку. Еремей взвыл от жгучей боли. Схватился за рану, из которой можно было черпать кровь. Со всех сторон раздавался хрустящий смех. По-настоящему злобный, сальный от довольства, омерзительный смех, закупоривающий уши, но всё равно не перебивающий звук скудной капели. Затошнило. — Зачем пришёл? — Девуш…ка, — едва выговорил Еремей, скорчившийся на мёрзлом каменном полу, точно на дне реки, под давящим грузом тёмных вод. Даже голос раздавался словно бы под толщей. А сверху — непробиваемый лёд. В этом мире не пришло весны. — Ты её знаешь? Она вот тебя нет. — Верни её… — Куда ж? — Домой… Еремей потерял сознание. Очнулся в другой комнате, от настойчивых взглядов. Открыв глаза, он увидел, как над ним нависает дюжина мужей. Крупные, все как один — богатыри. «Знал бы, мёртвым притворился» — подумал. — Эй, малец, вставай лучше, а не то волку скормит. Еремей сел, кряхтя и бранясь. — Вы кто? — Мы? Как и ты, спасали возлюбленных, своих да чужих, из его лап. — Очевидно, с переменным успехом. — Если б с хоть переменным… Я здесь старший, что по сроку, что по летам. — И почему он всех не убил? — Еремей не хотел знакомиться, так что не дал ему представиться по имени. — Мы ему теперече веки открываем, — в глазах говорившего за пеленой отчаянной скуки и безнадёги полыхала ярость неотомщённой обиды и унижения. Ему явно претили повадки салаги-новобранца. «Что-то меня вовсе не прельщает участь жить вместе с ними в одной комнате и открывать с утреца веки ещё одному» — Еремей отдирал зубами кожу с губ, другой рукой держась за больной бок. Тут каменная дверь отодвинулась и ветер нашептал: «Выходи, сын Якова, покуда владыка милостив». Он, виновато улыбаясь, спиной вперёд вышел из комнаты. Дверь задвинулась. Благо, витязи не слышали тут же раздавшегося за ней облегчённого вздоха. — Дёрганый какой-то… И понесло его сюда, мелкого такого? Ишь, молодёжь. — сказал старшина с недовольством, но не скрывая разочарование и усилившейся скуки, навалившейся вдруг морской волной. Мужчины угрюмо расселись на полу, разочарованные до окоченения. Обросшие косматой бородой, с бледной кожей под корками грязи, одичавшие, они уставились в никуда, и только лбы их, долгое время не отягощавшиеся мыслями выше звериных, хмурились под напором догадок — ни одного из них не вызывали по одному, точно насмехаясь, что даже вместе они бессильны. Так и было. Старшина был в заключении двадцать лет, живой одним проклятьем Кощеевым. Гостий тюремщика они против воли наблюдали из-за прозрачной зачарованной стены. Со временем жалость истончилась, и они выли на них, как обезумившие волки, отчего Кощей неизменно получал удовольствие. Еремей был готов бегать по чёрной комнате от загадочной твари всю свою жизнь, лишь не возвращаться к ним, не видевшим солнца, замурованным друг с другом и мучителем долгие годы. От них пасло затаённой животной лютость даже сквозь глухие каменные своды. Следуя за ветром, он пришёл в мраморную комнату. Посредине возвышался стол, вырастающий из груды начищенного золота и драгоценных камней. От постамента вверх тянулась грубо выбитая лестница, оканчивавшаяся троном из костей — на спинке, похожей на остывшее солнце с кривыми лучами, висели женские скальпы. Еремей, едва удерживаясь на ногах, ошеломлённо разглядывал блестящие, ухоженные локоны, и даже не сразу увидел главное: среди них сидел Кощей Бессмертный. Подле длинных, паучьих ног, на последней ступени жалась ни жива, ни мертва, молодая женщина. Волосы длинные-предлинные, цвета морёного дуба с вкраплениями серебра… Локоны взлохмачены, рубашка разодрана, лицо опухшее и побитое. Синяки расползались по скулам, стекали ко впалым, широко посаженным, зарёванным глазам. Возле вздувшихся губ — кровоподтёк. Она тряслась мелкой дрожью, испуганно глядела на Еремея, которому самому при её виде захотелось разреветься. — Как думаешь, зачем я тебя позвал? — Кощей казался равнодушным. — Надеюсь для того, чтобы договориться, — Еремей вообще плохо соображал. Он забыл про боль, вообще про всё. Его лицо с потрохами выдавало его ужас, сдерживаемый крик и рыдания. Но он хотел помочь, ей и себе. Он уже не вернёт ей жизнь «до», но по крайней мере должен попытаться сделать так, чтобы её волосы остались при ней, чтобы она вернулась домой. — Догадливо. Сия Несмеяна, — он кинул презрительный взгляд на девушку и пихнул её ногой в спину так, что она едва не упала, — царевна блядей, уже приелась. Щекотал её до полусмерти, а она даже в самом начале не посмеялась, только дёргалась как рыба, вынутая из воды. Обоссалась. А потом? Что и говорить, — облокотившись на подлокотник, взмахнул ладонью, — ныла, выла, обмякла. А ведь когда я велю — должно смеяться. Ещё и поседела, дрянь, — дёрнул за волосы, не меняя расслабленной позы. — В моём доме ужас как не хватает света и смеха, — он, точно уже забыл и вдруг вспомнил, грубо отпустил её, придал себе ещё более безразличный вид. — Ладно… к делу, — сказал, но медлил ещё пару минут, за которые Еремей успел осесть на пол, не в силах больше стоять. — Ох, как наигранно и грубо! Но что ещё ожидать от змия? Внемли. Мне нужна дева, но, если бы всё было так просто, она бы уже восседала рядом со мной. А сложности такого порядка мне не к чему… не тот возраст, — он рассмеялся. — Только она и способна осветить это место и мой взор, прельщённый всеми богатствами земли. Здесь мне не хватает лишь лучей гордого солнца... И ты, голубок, сейчас-то мне и пригодишься. Или… — он впервые посмотрел Еремею в глаза, — добро пожаловать к собратьям. Их ждёт прия-а-атный сюрприз. Но ежели сгодишься, то вы с Несмеяной можете жить себе привольно. Не тужить, — щёлкнул пальцами. — И что надо сделать? — Совратить её — пусть явится предо мной. Еремей моргал. Он понимал, что глупить нельзя, но был слишком напуган, сбит с толку. — В смысле? — Для начала просто вымани её из дома, — Кощей всем своим видом показывал, что не питает надежд на счёт умственного развития Еремея. — Это что же, я, чтобы вызволить Несмеяну, должен тебе другую жертву заманить в ловушку? Не стыкуется. — А-а-а… Нечего стесняться, коли хочешь присоединиться к моей скотине. Да и трон пора обновлять, — он жестом, словно гусляр по струнам, пробежал по зловещим волосам за спиной. Его пальцы — обтянутые кожей и кривые, точно высушенные птичьи лапы, взывали к рвоте. Перед глазами вполне ясно рисовалось, как колдун плетёт из мёртвых девичьих волос замысловатые узоры паутин — для новых жертв. — Где конь? — Еремей проморгался, отогнав жуткое виденье. — Там, где нас нет. Ему сюда путь заказан. Ну так что, сделка? Ты выманиваешь её из дома в лес, и вы с Несмеяной свободны, — Кощей вальяжно спустился и протянул ему ладонь, из которой обильно засочилась чёрная кровь. Изувеченная рука Еремея вдруг тоже распустилась. Кровосмесительное рукопожатие — договор заключён. У Еремея со страшной силой закололо в сердце.* * *
Кощей, швырнув Еремею тряпьё, происхождение которого знать не хотелось, приказал Несмеяне помочь тому сделать перевязку. Они с Несмеяной худо-бедно замотали пробоину тряпьём, и тут же Кощей отвратительно хрустнув пальцами, переместил их троих на неприметную опушку. Пяснил, что неподалёку живёт его ненаглядная, в доме знахарки на отшибе, и для ускорения толкнул их в спины. Они неуверенно поплелись к селению, ещё меньшему, чем Людмилино. — А зачем он меня с тобой отправил?.. — кротко подала голос Несмеяна, державшаяся за Еремея и одновременно поддерживающая его. — Чтобы лишних телодвижений не выполнять. И зачем он тебя на руках тащил, если может перемещаться по мановению руки? — Он уже в небе… трогал. Я сознание потеряла. Очнулась от щекотки. Еремей замолчал, втянул воздух, пытался найти слова, но она прошептала: — Не надо. Не будем, — она бессильно прислонилась лбом к его спине, и Еремей кивнул. — Значит так: мы с тобой брат и сестра, заплутали, идём к знахарке, ибо ты захворала. Ладно? Несмеяна покорно кивнула. — А как тебя на самом деле зовут? — Какая уж теперь разница… Я не я больше. К чему мне девичье имя. «Честное слово, я его убью, убью за них за всех» — Еремей, с позволения, взял Несмеяну за руку, потому что ноги её подкашивались, а от нахлынувших воспоминаний и боли слёзы туманили взор. Еремей старался не смотреть на кровавую рубаху… не думать, что он с ней сделал, не представлять, не вспоминать. Как она не сошла с ума, если он готов свихнуться? Жители, завидев их, забеспокоились, повылазили ото всюду, подобно муравьям, замельтешили с расспросами: вид пришедих больно удручал, а немо плачущая Несмеяна и вовсе вызывала холодок по спине. Её состояние говорило само за себя, но они не могли не расспросить Еремея. — Где же она… захворала? — смотрели на его рану. — Нам стоит опасаться? — заглядывали им за спину. — Вам ничего не грозит. Мы долго шли. Пожалуйста… мы исчезнем, как только она придёт в себя. Старшие женщины переглянулись и решительно отвели к знахарке, предупредив: «Не беспокойте её кровиночку, а-то вместо добра она к вам лихо сосватает. Она баба себе на уме, и девку, тоже с прибабахом, как зеницу ока бережёт. Но своё дело знает».* * *
Еремей и Несмеяна спустились в полуземлянку. Его глаза сразу же встретились с небесной голубизной её глаз. Они сияли подобно кристаллам, переливались ясным морозным небом с васильковыми крапинками. Непривычно тёмные руки держали нитку и веретено, на щеках и курносом носу точно семечки рассыпались чернявые веснушки. Волосы вихрились оранжевым огнём, ещё сильнее обжигающем на солнце, проникающем через малюсенькое дымное окошко, чистым златом сияли у корней. Незнакомка занимала собой всё пространство, и несмотря на скромность одёжи и дома, восседала в уголке, подобно княжне, и даже здешний воздух, казалось, принадлежал ей одной. — Здравствуйте, я это, Еремей, — оторопело пробубнил, разглядывая её. — Рия… — она тоже была чем-то ошарашена, и также неотрывно смотрела в зелёные глаза. «Как болота. И что это за оберег?..» — думала Рия, привычным движением заправляя локон за ухо и поправляя чёлку, напрочь забыв о пряже. Несмеяна и знахарка тупо уставились на них: Еремей бледнел, хотя итак пришёл бледным, а румянец Рии выразился в потемневшей ещё пуще коже. Очи сверкали, словно отражая свет друг друга мириадами падающих звёзд. Вопиюще разные, но схожие в чём-то, что не сразу бросается в глаза. Дело ли в косых чёлках и проборах, разве что глядящих в разные стороны? В оголённых ли стопах? Одни — потрёпаны жизнью, вторые — младенчески нежные, словно Рия парила над землёй, так и не удостоив её чести носить себя. Возможно, но было и ещё нечто, невидимое и неосязаемое. Травница первая очухалась и принялась приводить Несмеяну в надлежащий вид. Рия смущённо прокашлялась, придя в себя, и вернулась к ремеслу. Еремей вдруг сильно заалел и начал беспокойно потирать нос. — Э… спасибо ещё раз за помощь. — он, сдерживая кряхтение, сел на краешек лавки, стараясь не глядеть на загадочную особу, сидевшую на другом конце. — А вы, путниц…ки, откуда? — робко спросила Рия. — Издалека, — Еремей, отвернувшись, упёрся одной рукой в лавку, сжимая другой раненый бок. Не владея собой, кусал губы. В голове мелькали малоприятные образы расправы Кощея над ними всеми. — Потрепала жизнь, да, девочка? Ну да ничего, мы тебя чаем отпо-о-оим, рубаху залата-а-а-ем, ранки зале-е-чим, и будешь у нас красавицею писаною, — травница приласкала Несмеяну, удивительно быстро заполучив доверие. Рия отметила, с каким неподдельным сожалением Еремей глядит на сестру: «Может, и впрямь сестрица, чем див не шутит? Даже ежели не родная, так молочная» — она не могла не обратить внимания на то, что они совершенно непохожи внешне. Знахарка же, уже рывшаяся в сундуке, вдруг вскочила, озарённая новой мыслью, уронив попутно неловко стоявший садник: — А вы чего сидите! Идите погуляйте, мне надо с гостьей потолковать с глазу на глаз. Подышите воздухом, в конце-то концов, —затараторила травница, едва подавляя улыбку. «Что ж меня всё на диких старушек наносит, ей-богу» — Еремей оглядел её безучастным взором. Ему-то как раз хотелось просто-напросто отсидеться с мыслями. — Никуда я выходить не стану! Хватит уже выдумывать как согнать меня, дайте допрясть спокойно — даже не заметите, что я здесь. — Да ты и не прядёшь толком, всё сидишь да глазками стреляешь, — целительница лукаво улыбнулась, — иди да потолкуй с молодчиком, развейся немножко, раз тебе хоть что-то вновь так любопытно стало. Рия бросила на неё суровый взгляд, но лицо вновь налилось краской. Она встала, показательно хмыкнув, и, не глядя на Еремея, встала перед ним, приглашая на прогулку. Он повиновался. «И чего Кощей её никак словить не мог: вот же, встала и пошла» — тут он застопорился на пороге. Идей, как всех спасти не было. Но он почувствовал на себе нетерпеливый взгляд Рии и не посмел медлить. Он уповал: Кощей выпустил пар, они больше не в подземелье, и не просто так Рия ему до сих пор не далась. «Он сказал, что с ней есть сложности, к которым он не готов. Значит, у нас есть возможность выйти из воды в принципе, пусть и не сухими… Я вышел с ней — свою часть выполнил» — Еремей уже устал трястись от страха. Кощей запечатал клятвой его силы, и от этого было только хуже. Он до сих пор не мог позвать Сивку, и не чувствовал, но знал, что огонь в жилах закупорен. «Так чувствуют себя люди обычно? Беспомощно и пусто?» — он с сомнением кинул взгляд на травницу и Несмеяну — «Но Кощей, так или иначе, тоже человек». — Ты, Еремей, дюже странный, — Рия разглядывала пышные заросли калины, растущие рядом с домом. — Ты в странностях не отстаёшь, если честно, — он задумчиво коснулся резных листьев, попав в поле зрения Рии, которую тут же обдало ароматным порывом ветра. Еремей, судорожно соображавший, не заметил её чуткого взгляда, заворожённого и трепетного. «Калинка, кажется, так и льнёт к его рукам, так и тянется. Что же это такое?» — думала Рия, следя за каждым мелким движением: шевелением пальцев с обгрызенными ногтями, блуждающими под длинными чёрными ресницами глазами, вздымающейся грудью, неосознанным шевелением истерзанных пальцев ног. Она примечала всё, что только было доступно её глазам. — Так… — она встрепенулась, возвращаясь к происходящему. — Да, я-то уж и вовсе диво дивное, да только иначе. Например, я просто цветов ярких, а у тебя оберег какой любопытный, — взгляд Рии заострился, и она немного подалась вперёд, чтобы получше разглядеть. Еремей встрепенулся. —Правда, что ли? Оберег как оберег, бабушка сделала, — он спешно спрятал камень. — Бабушка? — её голос немного напрягся, взгляд заблестел, словно в ожидании волнительной развязки. — Ну, да. Бабушка, — глаза Еремея недоумённо раскрылись. — А ты, говорят, затворница? Хворь у тебя вроде какая-то лютая? Больной, если честно, не выглядишь, тем паче, что со знахаркой соседствуешь. Да и люд тебя жалует, вроде. Может, недопонимает, но жалует. — Люд-то меня может и жалует, да вот только я его — нет. — Огонёк в глазах несколько затих, и они приняли привычное надменное выражение. Еремей же невольно улыбнулся. Но стон Несмеяны за дверью выдернул обратно во мрак. — Слушай, а к тебе никогда не наведывался сухой старик с длинной бородой… Очень, так скажем, видный? — он решил разъяснить положение с её стороны, хотел лучше понять подозрительное поведение Кощея. И почему он не мог кого другого привлечь к заданию? — Откуда ты знаешь? — Рия отпрянула. — Он где-то здесь?! — она озиралась по сторонам и бледнела всё больше с каждым поворотом головы. Казалось, что вот-вот вся тёмная краска выветрится из её кожи. — Не бойся! — прозвучало неубедительно, так как у самого тряслись поджилки. — Объясни мне, что к чему. Просто расскажи всё как есть, прошу. Я правда хочу помочь, — Еремей всполошился, не ожидая, что она так испугается. Он думал, Кощей боялся к ней приблизиться, надеялся, что она знает, как ему противостоять. — Он тебя подослал? — Рия указала на него дрожащей рукой, мигом одеревенев и сжавшись всем телом. В замкнувшемся лице читался ужас: губы поджаты, ноздри волнительно раздуваются, глаза распахнуты и зрачки огромные настолько, что заполняют их до краёв. — И да, и нет: он меня сюда привёл, но я хочу его выдворить к анчутке на кулижики. Всё будет, хорошо, ладно? Объясни всё, и мы вместе разберёмся. Он тебя уже давно запугивает? Поэтому ты не выходишь из дому? — Еремея настораживала её бурная реакция, он пытался говорить как можно спокойнее, избегая резких движений. — Да! — прошипела она, продолжая метаться взглядом, — если я зайду дальше кустов калины, он сможет меня схватить, а тут… — её грудь высоко поднялась, — тут он меня и видеть не может, — выдохнула она. — Так вот зачем ему нужно, чтобы ты вышла в лес! — Еремей с силой ударил себя по лбу. Рия, поняв, что Кощей и впрямь где-то рядом, ждёт её, начала задыхаться. Еремей, окончательно потеряв покой, приблизился к ней. — Эй, Рия, всё в порядке, — он осторожно взял её за плечи и усадил на небольшое бревно возле кустов, и тогда в глаза бросилась верёвка на её шее, больно знакомая. Он бесцеремонно взял нить и обнаружил сравнительно такой же оберег, как и у него. Рия накрыла его ладонь с камнем своей трясущейся, ледяной ручкой. — Почему я не почуял тебя? — их лица почти соприкасались, и Еремей удовлетворённо отметил, что она перестала бегать глазами, принявшись разглядывать его. — Перо, — его опалило её дыханием. — Я сохранила перо, и Яга сделала так, что большая часть моего духа, который могут почуять потусторонние, в нём. — Перо! — Еремей застыл на секунду, сопоставляя знания в голове, — Луна милосердная! Ты пропавшая жар-птица! — он был мгновенно пристыжен её недовольным выражением лица и умолк. Соображая, легонько похлопывал Рию по плечу. Её дыхание понемногу выравнивалось, она будто старалась дышать с ним унисон, что было несложно — Еремей тоже переволновался и заметно пыхтел. — Итак, сдавать я тебя, конечно, не собираюсь, хотя должен бы: в своё время все ох как переполошились, и молнии над горами били не переставая. Но ты должна рассказать почему, зачем сбежала. А сейчас… сейчас я пойду и подпалю этому кобелю все его вшивые колтуны, — процедил он сквозь зубы, и встал, одарив её успокаивающей улыбкой — по крайней мере, он надеялся, что она выглядела так. Рия была не в состоянии прислушиваться, понимать, к какому потустороннему роду Еремей принадлежит. Всё, что ей нужно было, всё, что она вычленила — он на её стороне. Рия с благодарностью на него посмотрела, едва различая черты лица за слезами. Еремей отошёл и бессмысленно простоял с минуту. Чего он творит? Яга, очевидно, пошерудила у него в голове, пока он был в отрубе после превращения, и накидала туда птичьего пуха. Удаль как рукой сняло. Всё, что у него было — ножи, зубы и рана в боку. Хотелось сжаться калачиком в гнезде из камней и больше никогда из него не выползать. Вдруг заслепило Солнце, и Еремей собрался с духом. «Если у меня не получится, я просто доделаю себя сам». Выдохнул. Вдохнул. Выдохнул, сжимая и разжимая в руке нож. Взмолившись, вспорол себе обе руки: «Перун милостивый, расторгни сделку, сковывающую силы пламени своего, дабы я уберёг от зла жар-птицу, любимицу твою, дочь Солнца всемогущего, счастьем оперённую да огнём окрылённую» — Еремей почувствовал, как кожу начало щипать, жечь, но совсем не из-за ран. Собственный багрянец пропустил вперёд смолистую тьму Кощея. Она протухшим ядом стекала с рук, и по всему телу, начиная с сердца, пронеслось облегчение. Ладони загорелись праведным огнём. Рия ахнула, глядя на Еремея из-за кустов. У него получилось! Он уходит. Он змий. Ей хотелось закричать и остановить его, ей хотелось забыть всё, что она успела о нём узнать, хотелось потерять всякий интерес, встрепенувшийся в ней. Кощей выжидал, сидя в облике ворона на осине. Когда Еремей прошёл к лесу в одиночестве, он взбесился, намереваясь выклевать наглецу глаза, но, коснувшись земли человеческой стопой, обнаружил неожиданную картину. Еремей больше походил на змия: лик исказила гримаса немого гнева, глаза безумно переливались на меловом лице, а задранные рукава обнажили кровавые потоки, насыщавшее горящее на ладонях чистейшее пламя. Кощей сразу понял, что раскрылось, и, внутренне посетовав на недальновидность и поспешность, завёл свою песнь: — Да уж, страшно. Сделки в наше время ничего не стоят. Между прочим, по старой дружбе хотел доставить Яге двойное удовольствие: голубок помогает поймать голубку, делая бесполезной ею же устроенную защиту. При мне красавица жена, Яга снова — вольная птица. Ну разве не прелесть? — Кощей сладко рассмеялся, прищурившись. Запах палёных волос и подобный молнии удар по лицу — так отвечал Еремей. Рия, утешаемая знахаркой и Несмеяной, услышав крик Кощея просияла детским восторгом, и захохотала злорадно, неподобающе — совершенно счастливо. —Гнида… — Еремей, уже вкусивший ответный удар, был разъярён. Прилившая сила заполнила существо, придав уверенности и пробудив потупившийся человеческим началом хищное рвение. Кощей не ожидал, что он на подобное способен. Еремей был слишком молод, его огонь — слишком силён. Он прошёл сквозь щит-заклятье даже не заметив, что оно было. Перун не просто наложил запрет на сделку — он дал Еремею первородного пламени. — Ты, гадёныш, вельми разошёлся, — он смачно плюнул в сторону Еремея, безуспешно стараясь затушить бушевавший огонь колдовством. Еремей ярился, точно лесной пожар, но любовался, наблюдая, как от бороды не осталось и следа, как голый череп наливается волдырями от напора пламени. Ненависть — он отдал ей свою душу. Он бил Кощея, но бил не только его — всех тех, кого ненавидел, тех, на кого не смел злиться, кому не мог дать отпор за себя, за других, или чувствовал, что дал недостаточный. Насильники, убийцы, насмешники. Очередной ненавидящий брат, очередной мужчина, получивший женщину, которую Еремей любил. Еремей бил своё ничтожество. Нападая, он сцеплял зубы, но слово «ненавижу» выжигалось на его языке, на костяшках пальцев. — Драгана. Помнишь такое имя? Кощей усмехнулся и позволил им передышку. В его глазах мелькнул интерес. Они оба знали, что благословление не продлится вечно, и обоим нужен был этот разговор. — Ты. Отравлял всю её жизнь. Я всё детство видел… — Еремей едва дышал от гнева, — шрамы на её руках, на лице. Постоянно слышал, как она рыдает. Ночами, от тоски и одиночества. Ты отобрал у неё жизнь. Кощею скоро наскучило: — Ну, теперь ясно. Подобрала щенка беспризорного всё-таки. Сама во всём виновата, терпеть меня не могла. Ребёнка хотела, карга старая, — из каждого слова сочилась желчь. — Я неспроста превратил её в змею и выбросил с глаз долой. Заслужила. Еремею застило глаза. Кощей прокатился по земле, воя громко, но недостаточно. Еремей мечтал услышать в его голосе крики всех замученных женщин. Каждую слезу Драганы хотел выжечь из него. — Она никогда не говорит о своём прошлом, о времени до гор, но этого и не нужно. Ты отобрал её жизнь. Еремей почти рычал, почти пищал, но уже точно не говорил. Наступил на тщедушную плоть. Кощей вцепился когтями. Колдовство плавилось в огне, точно сухие листья, но его пары долетали до Еремея, отравляли, и чем слабее было пламя, тем хуже приходилось. — Эй, Кощей, — Еремей согнулся, держась за бок. Вместе с клятвой рассыпались чары, державшие его раны в узде, но он их не замечал, когда вошёл в раж. Он понимал, что время на исходе. Безрассудный, он вступил в схватку с противником, против которого бесполезно всё. Для Кощея хоть десять таких как он — всё равно, что сдуть пыль с пальца. Но Кощею было больно, а ведь он почти забыл это чувство. Горящие губы едва шевелились, но он терпел, не желая показывать слабость. То, что осталось от его лица, продолжало изображать насмешку. — Зачем тебе солнце, если ты сам неплохо горишь? Еремей упал на колени. Чистейший перунов огонь уходил. Кощей из гордыни не отступил даже перед богом, что стоило ему добить лежачего? Он выжидал. «Хорошая вышла шутка, сын Якова. Жаль не представился сразу: Драганин сын. Прислал бы ей тебя после богатырей…» — Кощей размышлял. Еремей видел его глаза, клял их за то, что они не закрываются, но молчал. Боль была невыносимой, путался рассудок, возвращался страх. Рия выбежала к ним. Её колени подгибались, всё тело содрогалось. Она не могла даже пикнуть — мышцы напряглись, выгибались пальцы на руках, вытянутых по швам. Сжатая, маленькая, она собрала всю волю в кулак только чтобы добраться сюда — несколько десятков шагов, вечный бег. Кощей отвлёкся на неё, и Еремей, завидев в его взгляде непотребную похоть, отверг рассудок: — Я найду этот пррроклятый остров, достану иглу и, — бешенство захлёстывало с головой, воздух в лёгких кипел, — от тебя не останется ничего, объёбанная ты гнида, — прорычал не своим голосом, захлёбываясь кровью. Хрупкое тело не справлялось с напором хлынувшей через край силы, которую он резко втянул в себя, выпил залпом. Точно при появлении Рии Перун повернулся лицом, и само Солнце опалило жилы. Череп Кощея проломился от удара, и трещина молнией расползлась по костям. Огонь уничтожал его с тройной силой. Колдун потерял сознание. Еремей встал, резко развернулся, и посмотрев на Рию, погас. — Перунов огонь… — её взгляд блуждал по не опалённой, даже немного приподнявшейся от довольства траве, на которой лежало изувеченное тело: Бессмертный, когда-то бывший бледным подобно мрамору в своих покоях, теперь был чёрен, как сам Аспид. — Ну, как видишь, названный отец тебя бережёт… — Еремей лежал в траве, словно щепка, придавленная ногой. Рия наконец посмотрела на него: в сравнении с Кощеем он сиял белизной там, где не было крови. Впавшие и потемневшие глаза покраснели. — Еремей! — Что?.. — он устало откинул голову, на душе поднималось раздражение и злоба на самого себя. — Ты! — Рия в смятении подскочила к нему, не зная, за что хвататься. Раны на руках хотели затянуться сами собой, но кощеев след им мешал, что уж говорить про бок. Еремей простонал от боли и досады, и был таков.* * *
— Я не понимаю, просто не понимаю, почему на меня всё валятся и валятся её детишки! — ворчала травница, меняя на лбу Еремея влажную тряпку. — А вот я уже, кажется, ничему не удивляюсь… — раздался безжизненный глас Несмеяны. — Кажется, очухивается, — подала голос Рия, неотрывно следящая за Еремеем, которого едва донесли, опасаясь привлекать посторонних. Рия, нависавшая над ним, облегчённо вздохнула и волнение сошло с её лица. — Даже не представляете, насколько приятнее просыпаться в компании женщин, а не кучи дрянных витязей, — Еремей рассмеялся, обнажив до сих пор окровавленные зубы и десну, и с усилием присел, придерживая рукой примочку. — Благодарю. Правда, от души, — посмотрел на травницу и Рию. Ему было стыдно, что он упал перед ними и создал лишние хлопоты, но радость пересиливала. Все живы, он смог что-то сделать, и Рия смотрит на него без тени неприязни. — Мне не жалко, — травница поднесла ему воды. — Но как-то всё чересчур: эта гренка там валяется до сих пор, как бы люди не увидели. У Рии приступ, Несмеяна бедняжечка вся никакая, ты ещё полудохлый свалился. Так и самой копыта отбросить недолго! — А сколько Несмеяне лечиться? — спросил Еремей осторожно. — А зачем мне вообще лечиться? — Несмеяна жутко оскалилась, видимо, желая улыбнуться, и Еремей свалился обратно под грузом Боли, сочившейся из неё. «Телом она может и живая, а душой явно уже стоит посреди Калинового моста» — он покрывал потолок своей печалью, водя глазами по стропилам и обрешетине. Хвойный настил закоптился… Глина, дёрн… Люди так много требовали для себя, так усердно выдумывали. Это всего лишь вырытая нора, но они сделали всё так, чтобы в ней можно было жить поколениями — подновляя, меняя, пока не сгорит или не придёт время нового. «Мой дом — пещера. Драгане однажды пришлось навсегда променять что-то подобное на небольшую дырочку в горе, потому что никто бы не подумал помочь ей строить из брёвен. Я ей столько лавок спалил… но помогал обжигать глину» — Еремей вспомнил, как совсем маленького, она укладывала его на себя. Она улыбалась, и её мягкое лицо румянилось, щёки округлялись, словно набитые орехами. Рогатка, ты такая тёпленькая — она смеялась, и Еремей вслед за ней. Маленькие ладони расправляли его крылышки, и она дотрагивалась кончиком хвоста до неокрепших шипов и острия на хвосте — Ты ж моя колючечка. Тогда он не подозревал, как обуглилась её душа, но, когда она грустила, лез бодаться, ставил лапы на её согнутый широкий хвост… он ещё ничего не успел понять о ней, не успел испытать жалости и сочувствия, когда пришло собственное горе. Рогатка, иди кушать — она протягивала ему соты, хохоча, что никогда раньше, даже в детстве, не лазила по деревьям — Ты моя сластёна! — Драгана и сама в охотку ела золотую сладость. Это были редкие мгновения, когда они ели вместе… она словно намеренно скрывалась от него, когда ела по-человечески. — Веришь-нет, змиицы не позволяют давать другим детям мёд. — Эй, ты чего? — над ним появилась Рия, точно солнце посреди пасмурного неба. — Думаю, — он отвёл взгляд. Может, её золотые корни напомнили ему о тех днях? — О чём? — Рия внимательно вглядывалась в него, но, так и не получив ответа, плюхнулась обратно на лавку, недовольно перекинув ногу на ногу. — Между прочим, ты у меня в гостях, и знаешь обо мне вдесятеро раз больше, чем я о тебе. Как ты вообще нашёл Кощея? — Ехали с Сивкой-буркой… — Ты ещё и с Сивкой-буркой водишься?! Что ты за змий такой, — Рия удивлённо на него смотрела. — Сам не знаю. — Как ты вообще можешь призывать огонь в этом теле? У всех змиев такой огонь? — Наверное, всё дело в крови — тело меняется, а она нет. А такой огонь — представление исключительно в твою честь. — А обычный каков? — Ты никогда не видела змиев? Как ты вообще сюда попала, не перелетая гор? — Я миновала мост, тогда вас и видела. — Ты перелетала через мост?! Мы ж тебя не видели и не чуяли! — он вновь подскочил, ахнул и упал обратно. Воззрился на неё. — Яга, — Рия улыбнулась в кулак. — Ну разумеется… — Еремей вспомнил о «бабушке», которой надо будет всё поведать, не словив помелом по голове. — Ты очень сильная. Вышла к нему, хотя… не знаю, что он успел сделать, но… Спасибо. Рия удивлённо вгляделась в него, и он смутился, ещё больше покраснел, понимая, что она всё замечает, но она и сама вдруг отвернулась, принявшись разглаживать волосы. «Наверное, неловко из-за приступа» — Еремею очень хотелось почесать нос, но он ещё не был готов шевелиться лишний раз. — К слову, за тобой должок. Рассказ, — Еремей приподнял один уголок губ. — Всё, хватит трындычать, — знахарка подошла окуривать его травами, а затем наказала всем успокоиться и вздремнуть. Первыми сомкнулись её собственные глаза, и Еремей с Рией смешливо переглянулись, а потом повернулись спинами друг к другу. — Несмеяна, ты как? — Еремей понимал, что Боль никуда не денется, но ему хотелось дать ей понять, что она не одна. — Ничего. Сон как раз то, что мне нужно. «Хм… хорошо, что Кощей до неё не добрался, иначе как бы мир выстоял без этой улыбки? Мою хотя бы не жалко» — Несмеяна посмотрела на яркие Риины локоны, свисавшие с лавки, и утёрла слезу. Ей впервые в жизни не хотелось видеть снов. Еремей зажмурился, мечтая перестать думать хоть на мгновение. Воспоминания о Драгане, догадки о Рие… «Почему я всё порчу? Прилетаю и опаздываю слишком кстати…»— он с силой сжал раненый бок, пытаясь заглушить душевную боль, гадая, что хуже: оказаться в лапах чародея или во рту Верлиоки? Склоняясь неизменно к первому.* * *
Кощей очнулся на прежнем месте. Чувствовал себя, мягко говоря, паршиво, даром, что Бессмертный. Медленно сел. «Яга снова взяла своё. Что ж… Нужно дать себе время» — он прошёл, насколько мог, к дому травницы, и встал перед ним в нелепом ожидании.* * *
Еремей, потягиваясь и жмурясь после недолгой оздоровительной дрёмы, освежившей разум, хромая вышел из полуземлянки. Тень с белыми мёртвыми глазами уставилась на него. Первым желанием было зайти обратно и никогда не выйти, но образ Рии, которая, напившись чаю, мирно посапывала бок о бок с Несмеяной, придал ему смелости. Еремей понял, что Кощей не может его видеть и просто ждёт, и заставил себя выйти из-под надзора калин. — Чего тебе? — чтобы держать себя в руках, он представлял, как находит проклятый сундук, потрошит зайца, забирает яйцо утки, давит его ногой, достаёт иглу и ломает-ломает-ломает её на тысячи и тысячи мелких кусочков, а потом испепеляет их змеиным пламенем, прямо вместе с дубом, чтобы никто и никогда больше не нашёл проклятое место. Кощей сразу кажется не бессмертным, а только временно живым. — Я потерпел поражение, — ещё совсем недавно он мог задрать нос, но теперь от его лица не осталось и этого. — Чтобы хоть как-то восстановить свою честь и не придавать огласке эту историю, я берусь отправить Несмеяну обратно домой, в целости и сохранности. Несмотря на попрание договора с твоей стороны. Еремей оглядел его, как сумасшедшего. — Так-то, Рия в итоге вышла со двора. И про целостность ты бы лучше не зарекался… а вот как я, по-твоему, должен тебе довериться, если не смогу ничего отследить? Кощей, надеявшийся на растерянность и слабость Еремея, цокнул языком. — Тогда зови коня. Я вас сопровожу до её поселения и всё. Если сможете, вправе меня забыть. Его глаза смеялись, и Еремей гадал — как же он их не выжег.* * *
Сивка прискакал с третьего раза. Взволнованный, он сотрясал землю и дымил из ноздрей и ушей густым чадом. Еремей, соскучившись, приласкал его, успокоил, нежно погладив по переносице и стукнувшись лбами. Бурка мечтал лягнуть старого, но тот оборотился в ворона. — Бывай, Еремей… Видимо, должок я тебе так и не верну, — Рия сложила напряжённые руки на груди, глаза блестели. — Отчего? Неужто с Ягой в ссоре? — Да нет, не то чтобы… — Тогда, уж не знаю, как, но в следующий раз в гости приходишь ты, — Еремей, вскарабкавшись на Сивку, нелепо прыснул, немного заалев, но тут же спрятал лицо, протягивая руку помощи Несмеяне. Рия помогала снизу. — Передавай Яге привет! И отчитайся, что голубка содержится в полном порядке, — вклинилась знахарка. Рия и Еремей помахали на прощание. Несмеяна, чтобы не видеть ни Кощея, ни тревожный путь домой, закрыла глаза и вжалась в Еремея, спрятав лицо рубахе. Она попросила высадить её заблаговременно, решившись под конец пути вынырнуть из своего укрытия. — Слушай, ты та же, что была до всего этого… в том смысле, что не хуже, не грязнее. Ты это ты, а этот урод своё ещё получит. Береги себя, хорошо? Она молча обняла Еремея. Уходя, не оглянулась. — Всю рубашку промочила, — Еремей с влажными глазами оттянул солёную материю. Сивка утешающе боднул его в плечо: «Полезай обратно, ветер смахнёт печаль. Слишком ты сердобольный». Еремей сквозь слёзы, рассмеялся: — Веришь или нет, я раньше никогда так сильно не плакал. Если совсем не лукавить: только в кромешной тьме и одиночестве. А нынче… кажется, во мне что-то сломалось. И разве можно быть слишком сердобольным?
