5. Во саду ли
14 октября 2021 г., 20:14
В былые времена, по весне, Перун отправился в дальние края, на встречу с заморской богиней Шакти — заключить дружеский союз. В знак нового цикла бытия, он вдохнул в любимую павлиниху подруги искру своего первородного пламени, и стала та краше любой другой птицы, загоревшись и распустив пышный золотой хвост. Жила она подле бхаратской богини не один век, однако, когда в день весеннего равноденствия снесла яичко, непорочное и златое, то сгорела и обратилась в пепел, будто и не было её никогда.
Яйцо срочно отправили Перуну, и уже в Ирии вылупилась Рия — новое воплощение жар-птицы. В её честь возвели сад, где высадили диковинные деревья и кустарники: душистые жасмины, высокие пальмы и плодовитые лимоны. По озёрам зацвели лотосы и нимфеи со всех берегов, населённых народом Шакти. Так, среди ирийских садов вырос заморский мир, обустроенный по законам васту-шастры. Только яблони росли те же, что передала Шакти Мокошь.
Маленькая княжна Лыбедь выбежала посмотреть на обновки в родных землях, и в северо-восточном угле обнаружила гнездо с виновницей торжества: маленький огненный комочек удивлённо озирался по сторонам, на пробу тыкался клювиком в тонкие золотые прутья.
— Никого не слушается! — всплеснула руками садовница. —Такое для неё устроили, а птаха только боится, никого не подпускает. Лишь Перун её, видать, и трогал.
Лыбедь на четвереньках подползла к жар-птичке, сжимая в кулаке златые зёрнышки.
— Добро пожаловать, Рия! Смотри, какой у меня для тебя гостинец, — она протянула бархатную детскую ладошку к клетке, стараясь не спугнуть застывший огонёк. Птичка опасливо подкралась: одна Лыбедь казалась ей не такой большой и страшной, одна не совала ей гадких червей. Изучив подношение, Рия решилась-таки поклевать. Лыбедь улыбнулась во весь рот, чудно посвистывая сквозь дырки в нестройных рядах молочных зубов: теперь и у неё есть подружка.
* * *
Сад сладко благоухал, радугой переливались дюжины плодов и несметные лепестки, озорные вьюнки обнимали стволы дерев, птицы щебетали и запевали песни, лаская слух. В тот день собралось много народу: князь, прелестная, выросшая княжна Лыбедь и их достопочтенные гости и гостьи всех мастей. Все считали своим долгом подойти к главному сокровищу всея Ирия — юной жар-птице. Рия привычно угождала посетителям, пела-запевала нежным, прозрачным голосом. Словно нанизывая на тонкую паутинку жемчужины, она плела и выводила дивные ноты, хвостом пламенным изящно поводя, и словно не замечала клетку, увитую узорами тонкой работы да самоцветами. Её не кровная, но всё же птичья семейка сидела на ветвях плачущей ивы: матерь Стратим, растившая Рию, гордо щурила глаза, невзначай поправляя непросохшие от солёных вод перья, а по бокам её сидели сестрицы Алконост и Сирин. К клетке подошёл воевода, охранитель и наблюдатель Прави от имени князя — Вольга. Он постоял, разглядывая птицу, но не сгибая шеи, словно ждал, что Рия сама к нему подойдёт. Но она пела и не думала обращать на него внимания. Он подозвал её. Великий богатырь, сын змия и человеческой женщины, оборотень и знаток языков всех живых тварей с обеих сторон Моста, он совершил множество ратных подвигов, ступая по земле. Умерев, Вольга сохранил память о жизни, приобщившись к существам высшего порядку. До появления матушки Рии, ещё ходя по земле Яви, он воевал с народом Шакти, опрокидывая войско за войском — величайшее его похождение. Мнение о союзе меж Перуном и бхаратской богиней он высказывал каждый век совершенно новое, и нынче оно зависело от того, как подаст себя Рия. Стараниями Лыбеди, их знакомство было отсрочено: княжна знала его двойственный, непредсказуемый нрав. Сейчас она с содроганием наблюдала за ним, моля Перуна остановить своего лучшего воина. Она, чуткая душа, не любила его настолько, насколько могла себе позволить. — Ну, здравствуй, птичка-синичка, — Вольга надменно бросил на дно клетки золотое зёрнышко. — Расскажи-ка мне про родину свою ненаглядную. — В этом саду дом мой родной, Вольга, — Рия намеренно пропустила подачку и ещё не понимала, к чему клонит гость. — Не-е-е-ет, так, птичка, дело не пойдёт. Подобных на славянских землях не водится, и никогда водиться не будет. Всё, что в тебе есть нашего — огонь Перунов, — несмотря на складность черт, чистоту кожи и белоснежность зубов, его улыбка была отвратительна. Рия впервые ощутила желание выклевать кому-то глаза. От Вольги это не ушло. — И не гляди на меня так, златопёрая. — Хватит, Вольга, оставь её в покое, — вступилась Лыбедь, кроме которой забеспокоилась одна Стратим. Будь её воля, Вольга бы уже тонул средь пенистых волн, но она ничего не предпринимала. — Оставь, княжна: тебе ли понимать смертные чувства? Я воевал против тех земель, против смуглых начальников и тёмных солдат, брал силою их жён, убил царя и…! — Не омрачай наш покой кровью, Вольга, — оборвал князь, и Лыбедь выдохнула. Рия ошеломлённо моргала, не отрывая взгляда от насупившегося, не сходящего с места Вольги. — Ты не брезговал их жёнами и землями, отчего ж тогда я не люба, воевода? — спросила она. Все, мгновенно забыв про дерзость прославленного витязя, ошарашенно обратили взоры на Рию. Стратим в ужасе разинула рот, Лыбедь прикрыла свои губы ладонью, нахмурился князь. Вольга же довольно осклабился. — Не брезговал? Отчего ж. Но я давал этим женщинам свою благодать и покровительство, этим землям — возможность взрастить пару моих сыновей. Я, птичка, охотник, и твоим пернатым предкам повезло, что их не зажарили на костре, — он с силой ударил кулаком с побелевшими костяшками по прутьям клетки. Рия вздрогнула. Под его взглядом ей хотелось разреветься и обратиться в пепел. Стало тяжело дышать, крылья вжались в тело, хвост опустился и немного погас. Её часто унижали хитростью, её никогда не считали кем-то равнозначным: она не видела будущего, не повелевала волнами, не обладала ничем, чтобы позволило ей быть большим, чем говорящая пернатая голова. Но с ней впервые были столь откровенно грубы, и она поняла, что, если бы Вольге вздумалось добыть счастье, он бы просто скрутил ей шею и ощипал как домашнюю скотину, не размениваясь на мелочи вроде ловушек. Он бы взял всё — перья, косточки и мясо. Он бы не испугался её огня и голыми руками распотрошил хрупкое тело. Ему не понадобились слова, чтобы она считала это. Но теперь никто не вступался — она сама повела себя неподобающим образом, дерзнула перед ним. Заметив её замешательство, Вольга расхохотался — зло и уничижительно. После того, как гости разошлись, Стратим, послав Сирин и Алконост отправляться одним, подлетела к Рие, предусмотрительно намекнув Лыбеди не вмешиваться. — Рия, пташка моя. Скажи на милость, чему я учила тебя столько лет, и чему тебе до сих пор удавалось успешно следовать? — в её зеницах виднелось буйство морских пучин. — «Будь всегда счастливой, пой гостям весёлые гимны и славь одним видом своим имя Перуново» — пролепетала пристыженным голосом Рия. — А что ты сделала? — Я поддалась на вызов Вольги. — Нет! — она расправила громадные крылья, и глас её раздался бурей, — Ты была груба и необходительна с гостем, вместо того, чтобы промолчать или подыграть ему. Ты несёшь счастье, детка моя, — вдруг её голос стал приторно-вкрадчивым, и она наклонилась поближе к Рие, — ты поёшь сладкие песни, и все вопросы, которые ты задаёшь, должны быть направлены отнюдь не на удовлетворение твоего любопытства или защиту, — она усмехнулась. — Не забывай об этом, — она выпрямилась, поправив крылья. — Неужели он был прав во всём, это ли ты хочешь сказать? — на этот раз у Рии не было сил мириться. Столько раз она выслушивала нотации, столько раз она терпела мелкие колючки, которые с усердиями вплетали в её гладкие перья. Терпела вновь и вновь, всю свою жизнь. — Прав или не прав — дело десятое, — Стратим удивилась, что Рия посмела подать голос. — Он — выдающаяся душа. Суд над людьми уже минул, детка, а если бы и состоялся в нём, то тебя бы на него позвали в последнюю очередь. — Хорош суд… Стратим всколыхнулась, но затушила гнев любопытством: — Что ж… Он сын змия, не очищенный от памяти жизни, конечно он не может быть подобным Лыбеди. Он разбрасывается словами, потому что не способен до конца познать покой. Будь мудрее, не нарывайся почём зря. Думай о других. Хотя бы о княжне, если угодно. Зачем же думать о названной матери, да? Рия промолчала, понурив голову. Она привыкла жить растворённой в чужих историях, привыкла, что она не может отгородиться от других, улетев прочь, может лишь смиренно сидеть в клетке и ждать опостылевшей еды. Привыкла, но сомнения точили её, и вот выросли в убеждение — она больше не желает быть невольным изваянием, издающим только те звуки, которые другие желают слышать.* * *
Лыбедь сидела с прялкой под плакучей ивой, любуясь на озеро с лотосами и кувшинками, средь коих лавировали белоснежные лебёдушки. После вчерашнего неудачного приёма гостей, она беспокоилась и пришла проведать подругу. — Спой мне, Рия — попросила она. — Бедная птичка в клетке сидит, ест златы зёрнышки… — зажурчал тонкий голос. — Рия, я тебя умоляю! — оборвала Лыбедь и отбросила прядение, уставившись на неё. — А ты ответь мне, княжна, почему ты вольна, а я в клетке? — Ну, клетка, дорогуша, тебя защищает. — говоря это она заранее знала, что проиграла. — Ещё что скажешь? — только с Лыбедью Рия могла не стеснятся своих мрачных проявлений, а после вчерашнего ей особенно нужно было выплеснуть их. — Отчего даже яблок нельзя поесть при свете дня, отчего их жалко для меня? Почему я вынуждена воровать то, что по праву моё? Даже плодов лотоса, прямиком с моей «родины», — передразнила она, — мне не дают просто так. Отчего я должна заслуживать еду, отчего должна прятаться? — Рия тяжело дышала, готовая заплакать. Лыбедь шумно выдохнула и встряхнулась, памятуя, что нужно держать себя в руках. Рия в последние месяцы сделалась совсем невыносимой, и она могла её понять, но она не привыкла к таким буйным настроениям. Бедняжку постоянно стремились своровать, дёрнуть перо-другое, поймать на её тайных ночных вылазках, которые Лыбедь время от времени устраивала на свой страх и риск. Но разве она повинна в том, что боги и Стратим распорядись так, а не иначе, разве может переубедить их и князя, который бережёт сад больше, чем ту, ради которой его воздвигли? Нет, конечно. А Вольга, попавший в Ирий на правах героя и сына змия, теперь и просторную клетку превратил в пустой звук — не то чтобы до этого она была крепостью. Лыбеди в его обществе становилось дурно, точно он отравлял чистый воздух Прави воспоминаниями о жизни и хвастовством. От одного толька слова «насилие» её тошнило, сразу хотелось прилечь. Сама Лыбедь не знала, как жила по ту сторону моста, чем заслужила высшее счастье на этой. Дочь князя Тридевятых земель, она вела своё посмертное бытие, не ведая бед. Всё, что она знала — они с отцом умерли вместе, от того и теперь сохранили связь. Лыбедь переродилась малышкой, непорочно зачатой потусторонней избранницей князя, чего удостаивались немногие, приходящие в Правь — но никто об этом не думал, кроме княжеской четы и не-людей. По слухам, бегущим из избушки на курьих ножках, умершие скидывали не более половины жизни за излишки, дозволенные при жизни, за худые дела и мысли, и сохраняли кто жадность, кто нетерпеливость, кто ещё чего. Совершенства не существует даже в Прави. Так что все эти парни, ставящие мудрёные ловушки для Рии в тайную угоду князю, княгине и собственной гордыне, не могут найти желанный покой, постоянно цепляясь за остатки земного, лишённые невозмутимого счастья. Подобные им сделали слишком мало лихого для падения в Навь, но слишком много для полной лёгкости творения Прави, присущей таким, как Лыбедь: с телом, подобным пёрышку, душой, светлой как самый ясный из дней, и совестью, чистой, что талая вода. Она могла обратиться в немую лебедь и улететь куда пожелает, могла творить настоящие чудеса, но ей было достаточно хорошо и благостно здесь. Но Лыбедь понимала: Рия создание иного толка. Но не могла осознать, насколько. Рия буквально спала и видела, как летит не переставая, не желая останавливаться, не чувствуя усталости. Свобода — вот что занимало все её мысли, в жажде чего изнывали крылья, о чём волновались океяны души. Сейчас Лыбеди было важно успокоить Рию, чтобы она больше не обжигала никого прилюдно. Втолковать ей, что она самой себе накликает наказанье. «Хотя, как она может не знать?» — Лыбедь и сама устала видеть её через прутья. Ей бы хотелось показать ей другие сады, отвести в берёзовые рощи, увидеть, как она летит над хоромами… — Ладно, Рия, сегодня я открою твою клетку и не лягу спать, пока ты не налетаешься. Присмотрю. Даже подговорю садовниц и садовников, чтобы следили за непрошенными гостями. Никаких клеток на этот раз не приключится, я обещаю, — Лыбедь скромно замерцала блаженной улыбкой. Рия издала радостный клич. «Чудесно» — она смотрела на золотые линии, желая расплавить их взглядом. Гнуть она уже пыталась…* * *
Смеркалось, Рия в радостном волнении чистила пёрышки, предвкушая единственные плоды, от которых в глазах не рябило и не мутило в животе — яблочки. Молодильные, золотые, поднебесные, алые, медовые, в крапинку, летние и зимние, с веточек и с земельки — Рия любила их все. Она была уверена, что у свободы яблочный вкус — сочный, свежий, сладкий, с небольшой, но заметной кислинкой. Но сегодня она намеревалась не только полакомиться и размяться: настало время бежать. Оно выжидало, кралось неторопливо, блуждало, не находя дороги — тогда Рия сама его подозвала, подтащила к себе лапами с вострыми когтями. Недавно она подговорила мальчишку подмастерья главной садовницы открыть ей златые врата, а княжеский гонец, которому она, скрипя клювом, позволила взять своё самое пышное перо, окольными путями отправил весточку самой Яге, которая никогда не упускала из виду ни единой шальной затеи, в какой бы грани мироздания она не зародилась — с готовностью откликнулась и на сей раз. Со стражей ещё проще: как-то раз в сад завезли новые растения, которые, как выяснилось, ядовито цветут раз в пять лет. Их было припрятали куда подальше, но от скупости не извели: в конце концов от яда просто наваливается сильная слабость и сонливость, берущая, однако, даже самого славного витязя. Такому сну позавидует любой богатырь. Об этих растениях Рия и упросила новичка-садовника: посади, мол, дружочек, цветочки любимые по окраине сада, пахнут умопомрачительно вкусно, только все про них ненароком забыли. И впрямь все — кроме невольницы, которая сад знает лучше самой себя, и может в этом пестрящем доме различить запах любого растеньица и деревца, любой травинки да былинки. Благо, что её клетку милостиво переставляли во все уголки сада. К сожалению, или к счастью, не предупреждённую Лыбедь тоже одолеет дурманная пыльца. Только мальчонка научен, как защищаться от них: Яга рассказала в ответном послании. Рию же они не берут — она не была уверена почему. Возможно, птичья плоть и родословная всё-таки послужили добрую службу. Лыбедь прокралась в полутьме — найти огонь-птицу слишком легко, — и отворила клетку. Рия, выбираясь, вытянула шею и благодарно клюнула подругу в носик, на что та умилённо сморщилась. Рия хотела бы обнять её шеей и крыльями, и знала, что Лыбедь хотела бы погладить её, но жар никогда не позволял. Когда княжна была крохой, то часто играла в саду. Отец всегда приходил к ней вечером, хватал на руки и смеясь подкидывал к небу, а потом целовал в лобик. И Рия, сидя в клетушке, жадно смотрела на них, на алые щёчки хохочущей подружки, похожие на мелкие яблочки, и мечтала, чтобы её тоже потискали любящие ладони. Стратим, конечно, была ей мачехой, но никогда не ласкала её, в каждом её движении чувствовалась скованность и насторожённость, словно она боялась дать Рие слишком много, переборщить, избаловать, хотя её ледяные, как морская вода, перья невозможно было обжечь её теплом. Рядом со Стратим любовь казалась ядом, словно люди-то все и умирали, отравившись ей. — Лети, дорогуша, молодильные яблочки сегодня в самом соку, — Лыбедь нежно шептала вслед Рие, поднявшейся в воздух. Рия готова была поклясться, что сегодня взгляд Лыбеди иной — но всё ещё не понимающий до конца. Рия отчаялась ждать, когда дымка меж ними растворится. «Прощай» — она подглядела, сидя среди яблоневых ветвей, как ноги Лыбеди подкосились, как гладкие ткани одежд легли на траву, а волосы переплелись с цветами, и от тоски по единственной родной душе глаза опалила соль. Вылетая вон, Рия оставила опостылевшему дому бриллиантовую росу. Прощальный подарок — единственный след. Непостижимо далёкие ворота — позади. Гонец, скрывавшийся неподалёку, раскрыл перед ней мешочек от Яги, и Рию окутала волшебная пелена, сделавшая её невидимой и неслышимой для всех, кроме старухи. Ирий с высоты птичьего полёта — зрелище, способное ослепить даже ночью. Неужели она всегда жила здесь? Это всё — было рядом. Крылья не привыкли к долгому полёту, птичье сердце загналось, но, перелетая рубеж между Ирием и остальной Правью, влетая в серебряные земли — Рия забыла себя от счастья. Ранний свет любовно целовал бескрайние крыши, леса, поля и дороги. Реки! Как красивы те были, и как хотелось опуститься к ним, узнать, что же это такое на самом деле — течение. Вольные воды... Стратим пошатнула дыхание. Рия не сбавила высоты, хотя на крылья вдруг навалилась слабость. Она продолжила лететь. Долго ли, коротко ли летела Рия, да оказалась на пороге Калинового моста, куда уже добралась весточка о пропаже жар-птицы. Прилегавшие к мосту горы и ямы кишели переполошёнными змиями. Один из начальников, глиняно-красный со странным именем «Яков» метался и сверкал молниями из глаз. Видимо, на него скинули командование поисками. В Рие даже встрепенулась жалость к статному змию, но, вспомнив, что в Вольге течёт кровь гнусного племени, она утопила в себе это чувство. На другой стороне копошились не меньше, если не больше. Рия присела передохнуть на камнях и заодно понаблюдать за местным житием. — Храбр, что делать! Что делать, если мы увидим её?! — щуплый, но до смешного длинный змий грелся в лучах величия угрюмого товарища, чуть ли не стелясь ему под лапы. — Да почём мне знать? Нам ещё два года до зрелости пиликать… — Храбр, уже складный, томился в бездействии и, если б увидел Рию, первым бы схватил её за хвост, отбросив напускное безразличие. — Может, у тленного спросим?.. — «червяк», как мысленно нарекла его Рия, оскалившись кивнул в сторону мелкого серого змея, сидевшего неподалёку среди звёздных сородичей, и пялился куда-то явно за грани бытия. — Отстань от него! — рявкнул Храбр, и весь шум-гам поблизости смолк на мгновение. «Тленный» тоже очнулся от забытья и с невообразимо кислым лицом посмотрел на ближний мир, задержав хмурый взгляд на Храбре, будто желая ему заткнуться на веки вечные. Червяк разочаровано хмыкнул и тут же переключился на других салаг и мелюзгу. Рия, от души посмеявшись, полетела прямиком к Яге, завидев над участком леса кучку сгустившихся туч.* * *
— Ну що, голубка, не боишься? Я раньше никогда такого не робила, попереджаю, — Яга держала наготове последнюю часть новейшего зелья. —Людиною быть, знаешь ли, не сама завидна доля. А первой испытывать мои зелья и того хуже. — Боюсь, старая, да только сидеть взаперти — страшнее во сто крат, тем более что, если меня поймают, всё станет ещё хуже. Я хочу летать, — Рия плотно прижала крылья, словно их грозятся оторвать. — А люди по-твоему, що, летают? — Яга усмехнулась, капнув-таки птичьей златой крови в заветное варево. Рия сглотнула, в горле начинало пересыхать. «Летать не буду, но смогу, как Лыбедь, ходить по земле безо всяких оков» — утешала себя. Превращение началось. Рию окутал злато-белый кокон, плоть легонько покалывало — никакой боли. Перед Ягой стояла темнокожая девушка с длинными волосами, крупная в бёдрах, хрупкая в груди, с маленькими стопами. Рия пошевелила пальчиками, провела по себе руками, взглянула на ладони — и рухнула в обморок. После превращения она лежала пластом без малого неделю, так как недюжинная сила жаром и лихорадкой подкосила её новое неустойчивое тело. Рия открывала глаза, видела лапы Карыча на плече Яги, смотрела на свои ноги и кричала. Тёмные, как у ворона, человечьи ноги — о многом она мечтала, но не о таком. — Лыбедь! Прости, Лыбедь, прости! — звала в бреду. — Отдай мои яблоки, верни мне мои яблоки! — плакала горючими слезами, и не ясно было, то ли раскаивается она, то ли гневается. Рие снились сны о тёмных, как она теперь, людях, которых топтал Вольга, выдирая крылья из их боков и спин — они росли везде, где придётся, но стоило людям взлететь, как Вольга обращался чёрно-красным змием и настигал их в небе, застилал звёзды, бросал в клетки из дерева — и поджигал их. Рия никогда раньше не чувствовала жара. Яга положила на её лоб очередную смоченную холодной водой тряпицу, мягким движением пригладила вихры волос, которые причесала и постригла на свой вкус, и приговаривала: — Ну-ну, голубка моя, будуть тоби яблоки, будуть, милая. Когда пришло время одеваться, Рия много привередничала. Ей хотелось носить одежду такую же, как у Лыбеди, более богатую на цвета и убранства. Она даже не знала, что люди в Яви носят такое тряпьё, какое в садах бросали на землю. Стоило ей подумать об этом, как в памяти показывалась уснувшая в травах Лыбедь — и делалось совсем тошно. Рия рвала и метала так, что сама от себя не ожидала. «Я не знаю, кто я. Как я себя на самом деле веду?» — мысли метались и сводили её с ума. — Ну хотя бы вышитую золотом, а не красной нитью! — Ты що ж, голубонько, очумела?! А ну-ка хватит голышмя носитися, пора уму-разуму набираться, ты даже стоять нормально не можешь! — Яга так усердно кричала и брызгала слюной, что Рия просто разревелась. — Хватит брюзжать! Почему я должна жить в лишениях, я же так хотела свободы! — лазурь переливалась в её глазах, слёзы лились не переставая. — Ну! — Яга собиралась разъяриться, но остановилась на дою секунды, сдулась, прогоняя гнев прочь. — Ну-ну, милая, що ж ти будешь робити! Ти даже не пробовала её поносить, она ж чудесная-расчудесная. Думаешь, в Прави все-все ходят в золоте? Нет. Там-то знают, что счастье не в одёже. Главное: удобно и легко, и це, поверь, вовсе не страшные наряды. Стала бы наряжать тебя в половую тряпку? И, головне, ты в ней выделяться не так сильно будешь, хоть как-то сольёшься с людом, когда и отсюда улететь удумаешь. Эта безликая одёжа хоч якось перекроет локоны и кожу, голубка ти бестолкова, дитинко неразумна, — она облапила свою маленькую подопечную, и та вжалась в неё со всей силой.* * *
Выйдя из дома после болезни, Рия сперва была слишком слаба, чтобы как стоит прогуляться, поэтому осознать произошедшее в полной мере, узнать, на что променяла сады, смогла не сразу. Она поняла, что поправилась окончательно в тот день, когда почувствовала, что грудь полностью заполняется воздухом, голова легка, а ноги сами просят движения. Она умылась в избе и, глядя на себя в воде, кивнула. Рия шла дольше, чем когда-либо в жизни. Жизнь леса совсем не походила на то, что она знала раньше. Умеренные цвета, песни птиц — чужие, не её. Тишина и никаких людей. Она шагала, то и дело подворачивая и царапая босые ноги. Заблудившись, невесело ухмыльнулась, но, когда вороны захотели её вывести, отказалась. Ей не хотелось больше, чтобы ей помыкали. А от вида воронов уже начинало штормить… Рия вдумчиво гладила кору деревьев, шершавую, узорчатую и часто тёмную, как её собственная кожа; внимала древесному скрипу и лёгкому стуку дятла, доносящемуся издалека. Подносила лицо близко-близко к кружевам паутин, разглядывала попавших в западню букашек. Содрогаясь, не могла оторваться. Её манили мхи и грибы на поваленных стволах и пнях, во влаге земли: первые были таким мягким — так и хотелось погладить, а вторые словно ступеньки бежали вверх, настоящие лесенки для маленьких лягушат, притаившихся в высокой траве. Земля, таящая в себе так много, приятно холодила уставшие и грязные ноги. Робкие цветки приободряли, застенчиво выскакивая то тут, то там, а волчьи ягоды и любопытный вороний глаз, напротив, сыпались со всех сторон. Найдя хладный ключ, Рия умылась и утолила жажду, разом стряхнув остатки хвори. Никогда ещё ей не было так привольно. Она, напевая на их манер, призвала птиц, утешая себя тем, что теперь они наравных, и она не прислуживает никому, и ей отвечают по просьбе, а не из вежливости или чужого приказа. Но становилось жутко: неужто до сих пор она такая же птичка? Слишком похожа на них? На опушке нашлась большая дикая яблоня, увешанная неровными плодами. Недалеко виднелась речная протока. Дух захватывало, ноги переставали держать и в то же время напрягались, желая унестись невесть куда. Но Рия села под дерево, лицом к воде, прикрыла глаза и запела по-своему. На её голос слетелись разномастные певчие пташки и начали подпевать, уютно устроившись на ветвях. Над голубыми цветками щербака летали пушистые шмели, в бездонном небе парил сокол. — Кажется, я свободна, — Рия выдохнула с улыбкой.* * *
Она прожила у Яги два месяца, училась ходить, не подворачивая ноги, прясть и готовить. Тело исправно подавало ей неожиданности. — Я никогда о таком не слышала! — Рия задыхалась, глядя на кровь и поглаживая живот. — Они мертвы и блаженны. Рождение для них иное. От кого же слышать? Рия не понимала, за что ей всё это. Стараясь отвлечься от кровавой неизвестности, от зубов, которые ещё продолжат расти, она познавала лесную жизнь, привыкая к её сдержанным, но глубоким краскам, дикости, воле. Иной раз, просыпаясь, спохватывалась: «Яга, у меня крылья онемели. Я их не чувствую». Ведьма молча смотрела ей в глаза, и Рия, осознавая, падала на лавку. Не сложно было научиться петь для себя, распеваясь по утру вместе с птицами. Вспоминая Лыбедь, Рия училась не просто ходить — красиво выхаживать, плыть по земле. Получалось не очень, но Рия отмела строгость к себе: она уже совершила невероятное. Яге же она то и дело устраивала нападки: «Почему так много хлама? Везде стоит запах сушёных трав, а ты ещё полынь свою жжёшь каждую неделю, сколько можно?», «Почему так мало света? Нельзя было сделать окошки побольше? Их словно и нет вовсе, на плешь больше похоже», «Эти черепа… Мало того, что стучат день и ночь, так ещё и пугают почём зря. Нельзя повесить что-нибудь поприветливее?». Но Яга терпела и отшучивалась — на что получала новый поток негодования. После устроенных ею же взбучек, Рия долго не могла уснуть. Посреди недели Яга решила сделать для Рии особые пирожки с яблоками. Хотелось угодить, уважить, успокоить. Рия намеренно держалась с неуместной холодностью, не стремилась слушать истории не по делу, сама ничего не рассказывала, на радушные улыбки отвечала снисходительными движением губ, на потешки и частушки отвечала таким жгучим презрительным взглядом, точно Яга испражнялась через рот. Когда ведьма укачивала её, проснувшуюся от кошмара, где за ней кто-то гнался, в худшие дни — Стратим топила весь белый свет, и Рия просыпалась, захлёбываясь темнотой, Рия смягчалась, отпивая отвар, смотрела с благодарностью. Но стоило ей прийти в себя — Рия отворачивалась к стенке, ровным голосом желала доброй ночи. Пирожки должны были если не растопить, то хотя бы выявить щёлку в непреступной ледяной стене, которую Рия сторожила денно и нощно. Рия ходила вокруг болота вместе с вереницей преданных гусе-лебедей. Она кормила их с рук, гладила по головам и клювам, ненароком думая, смогла бы она-человек погладить себя-птицу. В свою клетку она бы и теперь поместилась… Яга окликнула её из избы. — Хорошо хоть у вас не слежка вместо глаз, — Рия взглянула на себя в птичьих зрачках, — надеюсь, вы здесь по своей воле. Рия шла в избушку, и боялась, что так и пройдёт её жизнь, что она привяжется к Яге, или та не сможет её отпустить. Старухе одиноко —Рия понимает, как никто. Живая и мёртвая одновременно. Не привязанная к одной земле, но обязанная столетиями делать одно и то же. Лица сменяются перед ней, а те, кто мог бы навестить — забывают или не хотят. Что было в прошлом Яги? Рия не хотела спрашивать, не хотела знать по-настоящему. Было ли это прошлое? Она не рассказывала Яге, что иногда ей снится, что она заперта в избе, а кругом— трупы, трупы, трупы, бесчисленные бездушные тела. А над ними — черепа с вороньими телами. Они каркали-хохотали, и челюстями дёргали волосы мертвецов. «Пока я сплю, и пока я бодрствую, всегда — она находится и со мной, и с ними. Мы не видим друг друга, и они даже не знают обо мне. Но они всюду. Они идут в ногу со мной» — Рия боялась опустить взгляд. Сколько людей умирает ежечасно? В одно мгновение — сколько? Она видела размах Прави своими глазами — наспех перелетев её по прямой. Сколько, сколько вмещает она — и все они прошли через Ягу. И будут идти вечность — пока существует Смерть. Ведьма подпирала подбородок руками, сладко улыбалась. На деревянном столе выросла мягкая гора румяных пирожков. — Налетай, голубушка! — Яга явно была довольна проделанной работой, больше, чем самым могущественным зельем. Её волосы и бородавки побелели от муки, которую она вручную перетирала на жерновах в чистейшую пыль, которую вытряхивала не час и не два. Никакой волшбы. Рия, у которой уже текли слюнки, собралась с духом, сдержанно кивнула, села на своё привычное место — подальше от Яги, — и принялась скромно пожёвывать. От настырного взгляда старухи не долго было подавиться, пришлось с набитым ртом высказать: «вкусно». Рия отпила чаю, топя в себе сказанное. С тех пор Яга прекратила попытки, не прыгала выше головы — только шишки набьёшь. Рия, было насторожившись, тут же задышала спокойней: позволяла себе иной раз посмеяться над частушками, попросила научить готовить пирожки. Было странно узнать, что ворованное зерно — что-то вроде дани от нечисти, — добыто людьми в страшном труде. — Попадёшь в люди, станешь гнуть спину в полях, голубушка, — Яга похлопывала её по плечу. — За весь хлеб нужно платить. Рия кивнула.* * *
Настал день, когда Рия почувствовала себя готовой. — Хочу жить, найти подруг. Хочу возвести свой сад, — у неё было на редкость мечтательное выражение лица. — Помни, люди — народ непростой, а живые тем более. И для садов нужны семена, земля… так що повремени. Влейся в вервь… Ти ж людей видала раз, два и обчёлся, разве не як? —На меня стены давят… Я аж задыхаюсь, мокну, сон теряю. И ничегошеньки твоя мятная ромашка не помогает. — Совсем-совсем? — Яга лукаво скосила голову. — Ну, только ежели немножко… — Рия заправила непослушные вихры за ухо, отвернувшись. В ней укрепилось убеждение — всё дело в болоте, избе, в Яге. В смерти, сомкнувшейся вокруг неё. — А множко и не получится. Я могу видимое изменить, только духу от этого ни горячо, ни холодно не буде. Одними перьями узор счастья не выведешь, голубка, — она привлекла Рию к себе, обхватив за плечи, радуясь про себя, что она поднабрала в весе и расцвела. Подопечная прикрыла глазки и прижалась головой к старухе, расслабилась. Прикосновения стали её потайным удовольствием и страхом одновременно. Но ещё больше Рие хотелось вырваться — на следующий же день она упросила Ягу, залезла в ступу и была явлена к знахарке. Ступая босыми ногами по влажной после полночного дождя траве, Рия поскользнулась и едва не упала, но травница успела подхватить. — Ну, голубка, присылай ворона, коли пригожусь. — Да. Благодарю, — Рия не хотела смотреть Яге в глаза, пугающе тёплые в холодном лунном свете. Она впервые поблагодарила колдунью. Яга молча кивнула и полетела обратно на болото, в своё прочное одиночество. Рия, не умея заснуть, всю ночь прислушивалась к ветру, который, ей мерещилось, до сих пор приносил шум от безудержных взмахов помела. «Она выметает крохи моего присутствия из своей жизни. Не хочет, чтобы кто-то напал на след и вновь разбил ей сердце» — Рия доверила слёзы темноте.* * *
Рия вышла прогуляться со знахаркой, повидать соседей. Неожиданно заколотило сердце, упёрлось в горло. Страх обуял, как вихрь, но она старалась не подавать виду, только взяла женщину под руку. Та с пониманием её поддерживала, приободряла, подмигивая. Собранная за них обеих. — Знакомьтесь с моей кровиночкой! — закричала сходу, завидев первых людей. — Зовите волхва, куманьки. Рия располагала к себе и настораживала. Непривычная, дивная, огню подобная да заре, с очами небесными, — её могли любить, ненавидеть, но оставаться равнодушными — выше вряд ли. Её имя звучало странно, женщины шептались: «Приять? Да что ж это за имя такое? Ирия? Может, Роя? Рой пчелиный». Родниковая вода и мёд — вот чем она была, после ночи у знахарки пропахшая цветами и травами. — Боги милостивые, это что ж за чудо… Ты откуда к нам спустилась, красавица? — молодой мужчина схватился за сердце. Рия поправила очелье, якобы пряча смущённое лицо. На самом же деле она пришла в ужас, увидев восхищённые, любопытные, сомневающиеся взгляды, поглощавшие её. А ведь она даже перо оставила дома, от беды подальше. Волхв, высокий мужчина на пороге старости, пришёл быстро, в сопровождении старейшин. Рослая женщина с проседью улыбнулась Рие и начала расспрашивать обо всём. всего поселения. Рию расспрашивали откуда она такая, отчего кожа её темна. Рия отвечала: родилась такой. Знахарка уточняла, что кожа тёмная даже зимой — благословение Солнца, да косы оранжевые с веснушками. Рия улыбалась выученной, скромной улыбкой, пытаясь изобразить теплоту. Она привыкла источать притворную радость, сидя в клетке, и теперь ей вновь приходилось это делать, чтобы её приняли на воле. Под цепкими взглядами становилось трудно дышать, сердце не унималось, лоб покрылся испариной. Люди изображали приветливость и гостеприимство, но их слова не долетали до глубины ушей. Старшая женщина смотрела с кажущейся лаской, на возвышалась над ней, точно Стратим… Когда та протянула руку, чтобы приобнять Рию, она вдруг, всего на мгновение, потеряла управление над собой — и даже улыбка с ярким вихром на лбу не могли укрыть мрачное чело, бросить пыль в глаза. Люди обеспокоились, женщина нахмурилась, но руку не убрала: — Здесь тебе нечего бояться. — Конечно, хозяйка, всё хорошо. Я и представить себе не могла такой доброты. Не знаю, как я смогу всех отблагодарить, — Рия засияла, но в глазах её отразился шторм в море-океане, который наверняка разразился, когда Стратим получила весть о пропаже Рии. Она чистила ещё маленькой жар-птичке пёрышки, пела с ней, делая из её и без того чудесного голоска настоящий гранёный алмаз, чтобы та радовала любого в сад входящего. «Ты, птенчик мой, должна подобно сестрице Алконост гласом счастье несть, ибо есть хранительница его, воплощение живое дружбы сил великих. Если не сбережёт тебя Перун, коли пропадёшь ты аль погаснешь, то разгневается заморье. Так что сиди смирно на жёрдочке, ублажай песнями божественный слух. Заслужи мою гордость» — поучала Стратим из раза в раз. Но Рия подвела её, предала, и единственную подругу заодно. Почему до сих пор жива и не погасла, не разверзлась земля под ногами людскими: вот же они, сидят под ясным небом и мягким светом, не мечутся молнии во все стороны, не летит разъярённая Шакти. Значит, не так уж всё и плохо. Сегодня. Рия смеялась и пела воодушевлённым людям, осознав с полной ясностью, что её взор больше не омрачают прутья клетки, что и без неё Ирий стоит непоколебим. — И всё-таки мор… да, здоровье у тебя что надо — всё пережила. — Ах, — Рия, замявшись, накручивала локон на палец. Сейчас задумка стала ей не люба: горе было ей непонятно. — Одна-одинёшенька осталась, — поцокала травница. — Но они её там все берегут, как никого на белом свете, —скроила такое лицо, что не поверить было нельзя. Саму её в эту вервь от родных увёз муж, сыновей она не родила, единственная выжившая дочь умерла при родах. Рия вдруг подумала: «Она знает, что такое смерть. Знает, каково кого-то терять. Навсегда». Рия видела людей перед собой —все завтрашние мертвецы. — Правильно, что к нам пришла, тётке на радость. У нас женихов в достатке, — подмигнул холостяк. Голубоглазый, русый, широкоплечий, он, видно, только и ждал, как бы вступить с новоприбывшей в разговор, да так, чтобы она его приметила. Но Рию затошнило от одной только мысли. «Ему говорят, что у меня вымер весь род, а он уже предлагает мне начинать новый? Шустрый малый, нечего сказать» — она решила держаться от него подальше и пропустила его выходку, переключившись на сплетни. Чем дольше она пребывала в обществе, тем тяжелее становилось держаться: ужас не уставлял ни единого живого места в теле и разуме. Опасность скребла по спине, смерть облизывала сердце. Холодный пот пропитал виски. Пока ей показывали небольшой и не шибко глубокий колодец, она незаметно дёрнула знахарку за рукав и та, заглянув ей в глаза, поняла — что-то пошло не так. — Ну ладно, соседушки, совсем девку вымотали, пора б нам и честь знать! — она взяла Рию за руку и решительно вывела из толпы, сразу обратившейся на них. — Не боись, красавица, мы с тобой ещё поворкуем! — раздался им вдогонку уже знакомый, к сожалению, голос, заставивший Рию окончательно сломаться и затрястись.* * *
— Что ж это с тобой? — знахарка усадила её и тут же принялась варить спасительное снадобье, но всё валилось из рук от напряжённой спешки. Рия не отвечала, а только сжалась так, что пальцы сводило и, задыхаясь, дрожала. Каждый стук ударял по голове молотом. Мельтешение цветасто разодетой травницы раскачивало лодку, в которой Рия пыталась спрятаться от смертоносной волны. — Я умру, — просипела она. Травница обернулась. Рия сжимала рубашку на груди с такой силой, что могла бы сломать себе пальцы: — Я с-сейчас умрр-ру-у-у-у, — Рия взвыла, море попало в глаза. Она тонула. Стратим добралась до неё, нарушенные клятвы терзают её изнутри. Сердце вот-вот взорвётся, в глязах — рябь. Живот свело. Жарко? Холодно? Рия потерялась в затопленном, гнилом саду. Смерть положила последнее живое яблочко в свою золотую, губительную клетку, и глядела ей в душу, по-родительски улыбаясь. Рия вдруг узнала, что её ждёт нечто похлеще Нави. Рия не помнила, как успокоилась и уснула. Приступы становились всё более сильными и жуткими после каждого выхода к людям. Рия плохо спала, уязвимая перед кошмарами и внешним миром. Теперь не было ни Ирия, ни болота, только Рия и живые люди — в них клубились желания и несчастья, они спали от усталости, и просыпались ничуть не отдохнувшими. Они старели, а не устаревали. Ужас прокрадывался в её полночные видения под уже привычной личиной Вольги и, оттолкнув хрупкую Лыбедь прямиком в бездонное озеро, сажал Рию на обжигающе ледяную цепь. Просыпаясь, побледневшая, она кричала одержимо и сворачивалась в клубок, пытаясь дрожащими, резкими движениями нащупать на себе звенья. Отвары, не помогавшие даже у Яги, здесь и вовсе потеряли всякую силу. Рия нашла частичное утешение в саду. Она зарывала печали, и из них прорастала жизнь. Добрые соседушки помогли ей, припадочной сироте, посадить несколько яблонь возле дома. Она возилась с ними, как с детьми: гладила листочки-росточки, чмокала стволики, пела колыбельные. Знахарка приносила воды, и Рия упоённо их поливала, умывала, пока сама в мовницу ходила с опаской, страшась обилия голых тел. Когда женщины приводили с собой маленьких сыновей, она истово благодарила небо, что мужчины моются отдельно. Чтобы меньше задыхаться, Рия выходила к яблонькам, и присев рядом, старалась услышать вдохи, чтобы дышать вровень с ними, прислушивалась к лёгкому шелесту трав и крон, к самым тихим словам ветерка. Порой ложилась на спину и представляла, что летит высоко-высоко в поднебесье, среди перистых облаков, разлетевшихся на розово-голубом, среди тёплых, уходящих в следующий день лучей, и ни один страх не может её достать там — в окрылённом будущем. В одно бодрое утро после очередного приступа, Рия увидела, как на её юную яблоньку сел огромный ворон с удивительно осмысленными глазами. Карыч в подмётки не годился. Он точно не принадлежал Яге и знаокомому миру — Рия вскочила, как ужаленная. Ворон улетел. Рия с лёгкостью узнала его в страшном старике, пришедшем к дому несколько дней спустя. Отвратная лысая голова, пальцы, тёмные одежды и сальный взгляд заставили её оцепенеть. Он был подобен трупам из кошмаров. — Здравствуй, красавица. Зря пряталась! Я про тебя всё разузнал. Один мой давний знакомец, Вольга, бросил клич: упорхнула жар-птичка. Попросил приглядеться в Яви, а мне далеко искать не надо: мой камень взял, да перо на себе обнаружил. И непонятно, что это такое. Были кони одни, а тут перо… Я и полетел посмотреть. Хотел найти выгоду, Вольге угоду, а нашёл себе невесту, — он сглотнул набежавшую слюну и ощерился, наклонившись над Рией. Она закричала что есть мочи. Кощей схватил её, загребущий. Знахарка, услышавшая крик, выбежала и пригрозила ему расправой, Ягой, народным ополчением, огнём Перуновым и матом обложила в придачу. Кощей, услышав имя Яги, нарочито медленно отпустил «невесту» и надменно усмехнулся. С тех пор он являлся постоянно, подмигивал и махал рукой из-за кустов, свистел ночами. Рия не знала покоя, не находила себе места. Всё валилось из рук, бессонница пыткой добивала её и без того хрупкое, как хрусталь, душевное здоровье. На яблоньке обломалась ветвь. На пороге тело воробья. Девичья разодранная рубаха и понёва в крови — на ней чужой, нездешний узор. Обугленные цветы. Рия, сжимая в кулаке когда-то жёлтую ветреницу, выдрала себе клок волос. Расчесала локти. Не спала так долго, что травница достала ядовитую траву. Умирают ли жар-птицы без сна? — Прошу, милая моя, Рия, не мучь себя. Нет сил больше смотреть, — знахарка поглаживала её по рукам. — Никакой слабости в том не будет. Нам нужна помощь. Тебе нужна помощь. Рия смотрела на неё больными, слезящимися без конца глазами. Со слабостью во всём теле, с гудящей головой, Рия пересилила себя и отправила к Яге посыльную птицу. Она вдруг поняла, что значат слова «на последнем издыхании». Если Яга сегодня встала не с той ноги — она узнает, какова на вкус смерть. Рия больше не могла думать, только сдерживать стук сердца, чтобы не упало замертво. Травница всегла находилась рядом, но Рия вспоминала тех, кого рядом нет. Чьих лиц она не знала. Боги, покинувшие её — мать и отец. — Не все ли — дети божьи? — спросила. — Все. — Но у них есть мама и папа. Травница приняла её на своей мягкой полной груди. На следующий день, поутру, перед домом расцвели кусты калины, и травница обнаружила, что Кощей «ослеп». Но не Риина тревога. Свистеть мучитель продолжал ещё долго. Визиты становились реже, но не прекращались. Могла ли Яга сделать больше? Рия не желала думать, не желала молить о помощи или о пощаде. Окончательно замкнулась. В доме, в себе. Её сомкнутое путешествие длилось два года. Она так и не пожала хлебов.* * *
Рия спала беспокойно, но без жути: ей снилось, как Перун спускается к ней с небес, отчего-то в обличье Еремея, хватает её за руку, и они летят среди облаков и звёзд, беззаботные люди с птичьими крыльями. Она потешно ворочалась и пыталась взмахнуть руками во сне, так что свалилась с лавки. — Мать честная, что случилось?! Сейчас-сейчас отварчику сделаю, — мигом вскочила травница. Рия, лёжа на полу, нелепо мыргала. На носу появились морщинки, на щеках ямочки, а большая родинка под левым уголком губ вдруг взметнулась вверх. Её смех зазвенел весенней капелью и колокольчиками, взвился снегом под колёсами Масленицы, взвизжал, захрючал, и она вдруг задыхалась — от безудержного, глупенького счастья. Из глаз Рии пролилось несколько слезинок, а живот начинал болеть при каждом хохотке. То же самое — и совершенно иное. — Ты чего, миленькая? — знахарка застыла посреди комнаты и, заразившись весёлостью, улыбалась во весь рот, однако не без тревоги. — Мне приснился хороший сон! — сквозь смех выдавила Рия. Травница с облегчением выдохнула и расхохоталась. В общем, больше спать они не ложились — в небе заскользили алые лучи.* * *
Рия умылась, необычно весёлая, приготовила сытный и вкусный завтрак. За распахнутой дверью шептала калина, и она впервые за долгое время посмотрела на неё без страха. Смахивая крошки с уголков губ, с округлившимся животом, ланью выскочила за порог — к яблоням. Жить стало легче: ладные сны приходили охотнее, калинка награждала успокаивающей улыбкой с кровавыми дёснами и бобровыми зубами. Нос с горбинкой, болота в глазах, спрятанные, как и у неё, крылья в спине. Чувство, что в этом мире она имеет должок, который действительно хочется вернуть. Загадка, которую хочется разгадать. Рию, такую же чужую людям, было тяжелее обмануть: её взор и разум не успели обрасти предрассудками. Ни волосинки на подбородке и над губами, в горле не застряло дикое яблоко, голос, видно, и не собирался ломаться. И, как не прячься, тело всегда выдаст, стоит приглядеться чуточку лучше. Только людям может прийти в голову, что штаны могут надевать исключительно мужчины, а длинные косы носить только женщины. Они так убеждены в нерушимости правил, что скорее примут на веру небылицу, нежели прислушаются к здравому смыслу. Суть одна: Еремей не мужчина. «Зачем ей это? Как так вышло?» — размышляла, перескакивая пальчиками по ветвям. «Почему ты так льнула и ластилась к её рукам, но так равнодушна к моим?» — Рия жадно вдохнула аромат листвы. Хотелось узнать, какие ещё есть запахи у неё, кроме крови и дыма… Она решилась выйти в люди. Живот скрутило, но Рия подумала: «Было ли ей так же страшно, как мне? Или огонь, текущий по жилам, всё-таки успокаивает душу?». — Ой, Рия! Медоносная ты наша, прямо-таки похорошела! Весна наконец на ноги поставила? — обрадовалась девушка и облапила свою затворницу-подругу, стряхнув с подола ладошки липучих двойняшек. Рия обняла её в ответ и поприветствовала малюток. — Али влюбилась наконец? — приятельница шутливо пихнула Рию в бок. — Нет, что ты, в кого? Ты же знаешь, у меня от ухаживаний рвота к горлу подступает… Эти яблоки в их глотках так и скачут, скачут! — Рия в шутку передёрнулась. Но глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь отсрочить приступ, который только и ждал, когда она даст слабину. — Ладно-ладно, баловница, — подруга улыбалась, и от этого у Рии теплела душа, — успокойся и помоги присмотреть за этими стрекозами. Рия взяла девочек за руки. Задумалась: а может ли она, птица счастья, обжигающая большинство плоти, любить? «Ну раз я люблю Лыбедь как подругу, раз я привязываюсь к этой женщине и знахарке, значит и другую любовь тоже могу испытывать? Да и сейчас огонь мой — лишь цвет. Но отчего мне совсем не жаль молодцев, и даже наоборот? Они бывают… забавными, неплохими. Но у всего есть границы. Мне что, нужно влюбляться только в «павлинов»? Да уж вряд ли их перья меня-птицу переживут. Конечно, заводить таких малышек мне не светит. Моя судьба сгореть заживо, чтобы дать жизнь другой жар-птице… Однако, за много отпущенных веков, неужто не могу, вольная и свободная, делать, что заблагорассудится? Думается, Еремей — какое всё-таки дикое имя, — уже лучше, чем я, разобралась в человеческом бытии, раз уж скачет на коне. Узнав её мотивы и жизнь, я смогу разобраться в своих. По крайне мере, научусь ездить верхом, скорее всего, даже лучше — и обрету ещё одни крылья…». — Тёть, ты сего так лыбисься? — малышка, посмеиваясь, повисла на Рие, и ткнула её в щёку, на что та, пряча смущение, принялась щекотать шалунью. «Да. Я не могу остановиться на достигнутом. Мало просто сбежать из клетки в дом, из чужого сада в свой. Я должна бороться, пусть даже и не могу, вспоров руки, зажечь огонь. Однако, иметь рядом того, кто может, заманчиво… Да и пора извиниться перед Ягой, в конце концов» — Рия решительно закатала рукава, точно собиралась как следует выстирать свою жизнь.
