Багряная Жалейка. Былина об огне

      Яга стучала костяной ногой по полу, Еремей тёр нос и кусал губы. Думали о разном, но сочетались отлично. Встретив Еремея с подбитым боком и заплаканным лицом утопленника, Яга была готова навалять всему миру и самим богам. Услышав про Кощея и Несмеяну, начала понимать, к чему всё идёт.       — Не говори мне, как вы с ней встретились, она сама должна мне рассказать, — так закончил Еремей свой рассказ.       — Должна? Це як? Она що, вернётся?       — Думаю, навестит. Яга не то чтобы обрадовалась. Рия была её первой (по крайней мере, в этом веке) попыткой завести себе близкую душу. Яга этого стеснялась, а теперь, когда с Еремеем всё более-менее наладилось, ей и вовсе хотелось разнести весь лес от стыда. Если Рия останется, куда же им всем поместиться?       Удручённого Еремея занимало иное: что будет с Несмеяной? Что делать с Людмилой, как закончить зелье? Он знал, как разъедает ожидание. Почему Рия сбежала и насколько на самом деле правильно её укрывать? С другой стороны, если б Перуну было очень нужно её найти и вернуть, это бы давно случилось. Вернётся ли Кощей отомстить, успеет ли он его убить раньше? На второй вопрос Ереме мог только усмехнуться. Всё усугублял тревожный вид Яги. Значит, с Рией всё было не так-то просто. А как иначе?

* * *

      — Где тебя носило?! — переполошилась Людмила, увидев Еремея, который махал ей рукой, сбегая вниз к реке. Бросила стирку, кинулась к нему.       — Да то одно, то другое… В лесу жить дело такое, — отмахнулся поспешно. Ему не терпелось просто поговорить с ней обо всём на свете, но только не о произошедшем. — Я вот всё думал-думал, что ж делать со снадобьем, — шустро подошёл к воде и жестом предложил помочь.       — Да что я-то! Знаешь, как я переживала! Белогуб тебя уже похоронил, Будивой ходил в лес искать… — глаза заблестели от наступивших вдруг слёз, но Людмила быстро опомнилась, усерднее тёрла одежду в корыте. — Нет, ну колись, где ты шлялся? — так сурово глянула на Еремея, что он поразился силе её волнения.       — Говорю ж, то да сё, поплутал немного, подрался кое с кем неудачно. Зверьё! — отшучивался он, увлечённый делом. Хотелось выстирать себя самого хорошенько, голову вытряхнуть в воду и протереть. У Яги корыта не было, так что Еремей прикасался к роскоши. Даже Драгана устраивала себе что-то подобное. Еремей плескался в речке, а она возилась с чуждыми тряпками.       — ТЫ РАНЕН?! — Людмила, не сразу взявшая в толк, мокрыми руками схватила его за плечи, глаза расширились до блюдец. Задремавший неподалёку пастушок проснулся от крика, подавившись слюной.       — Всё хорошо! Бок поцарапал, уже зажило всё, — Еремей начал жалеть о сказанном, но и совсем уж завираться ему не хотелось. Не с ней.       — Знаешь, мне хоть не особо люб Белогуб, но я столько всего передумала, пока тебя не было, так что… — она замялась, комкала юбку. — Почему бы тебе и впрямь стать одним из нас? Тебе с удовольствием помогут построить жильё и всё такое… Только не смотри на меня так! Я правду говорю: тебе же даже не надо проходить всякие обряды с беганьем по лесу, — Люда вдруг помрачнела, всего на мгновение, — у тебя ж вся жизнь — сплошные испытания. Тебе только потерпеть посвящение в капище, перед богами испытание пройти, да пир справлять! Не оставляют боги людей неприкаянными, только за самое страшное зло. Да и то! — она недобно ухмыльнулась, и Еремей испугался, что она изотрёт руки в кровь.       — Подожди, Люда, не так быстро, — Еремей поднял ладони перед собой, призывая её остановиться. — Я не готов, никто не готов. Это же не шутки, — Еремей не понимал, почему ему приходится самому это объяснять. Где людская враждебность? — Я чужой, несмотря на всё радушие твоей родни и потуги волхва.       — Да, мы не так давно знакомы, но ты же мой друг! настоящий. У меня их не так много было за жизнь. Одна подружка, брат, да вот… ты. Мне очень, очень страшно, что однажды ты уйдёшь в лес и не вернёшься, — Люда пронзила Еремея испуганно-молящим взглядом.       — Никуда я не пропаду, — Еремей говорил глухо, неразборчиво, не глядя на неё. Что на такое скажешь?       Людмила молча продолжила стирать. Еремей кожей чувствовал, что напортачил, вновь сказал всё не так, не то. Вспомнил, как Драгана брала его лапы в свои, как потом, когда они стали огромными и когтистыми, клала свои поверх. Даже грубой чешуёй он запомнил их мягкость, сухость, морщинки. Хрупкость пальцев, перетрогавших целый мир. Много ли у него самого было друзей, которые осмелились бы сказать: я боюсь остаться без тебя? Он и сам был не из таких. Там, в горах. Ещё один камень: немой уголь. Кажется тяжёлым, но горный ветер готов его унести. Еремей хотел оправдать тяжёлый удар по черепу врага. Хотел удерживать в себе силу, нужную, чтобы защитить… Он потряс головой. «У меня уже есть сила. Язык, голова… руки-ноги. Мне уже очень повезло».       Еремей целиком повернулся к ней и, сев на колени, взял за руки:       — Обещаю. Я… ты тоже мне важна, — он боялся слишком сжать её ладони. Больше, чем его, несмотря на работу, сохранившие мягкость. В мазях и травах Людмила знала толк. Еремей хотел искупить вину. Не хотел потерять её слова, хотел верить в них, стать достойным. Хотел, чтобы она взаправду могла доверять его обещаниям. Чтобы его слово имело вес.       — Ну вот сейчас же пропал! — от напряжения венки на её запястьях взбухли. Люда сама сжала его ладони. Какая сила! Руки — её челюсти, ноги — крылья. Еремей вгляделся в лицо: усталое, опухшее, возле носа вылезли прыщики. А на руках, он чувствовал, прямо на ладонях, появились пятна. Их стало больше.       — Я постараюсь так больше не делать. Если пропаду, то только после того, как помогу. Постараюсь не мучить тебя ожиданием…       — Собираешься уйти навсегда?!! — у неё спёрло дыхание, к горлу подступил комок, а сердце вдруг превратилось в тяжёлый, но чрезвычайно хрупкий камень.       — Не собираюсь! Я просто на всякий случай, мало ли что… Не успел договорить, как она кинулась ему на грудь и разрыдалась. «С таким делом Перун не поможет…» — думал Еремей, похлопывая её по спине. Людмила приятно налегала, большая и мягкая, тёплая. Не хотелось, чтобы она плакала. И удивительно было: он так много лет отрекался от объятий. Змии переплетали хвосты, клали шеи друг на друга. А Драгана делала вот так. Только в последний год к нему вернулась их ценность. Возможно, повышенная. Людмила обнимала его уже не впервые — незнакомца из леса, но уже друга.       — Я понимаю, что у тебя где-то там есть свой дом, и ты, наверное, хочешь его найти, пусть и говорил, что не чувствуешь потери… Но вдруг в чём-то Белогуб да прав, вдруг тебе не нужно туда возвращаться? — Люда положила голову ему на плечо и сжимала в кулаках рубашку. «Знала бы ты, что я бы и не прочь забыть, и никогда не возвращаться: вечно быть свободным, даже не думать о Верилиоках, просто скакать на Сивке, куда глаза глядят… Знала бы ты, как я ненавижу себя за ложь» — Еремей усилил свои объятья:        — Прости. Я никудышный друг. Не переживай за меня, у тебя много своих забот. Я не собираюсь гнаться за призраками, но и оседать здесь навсегда вот так, слёту, тоже не собираюсь. Это не так просто, как кажется. Пока я могу жить в лесу, я буду это делать, хорошо? Я не брошу тебя.       — Ага, — она выпрямилась, утёрла нос и глаза, стараясь улыбнуться. — Ты тоже меня прости за представление, ха-ха… совсем я раскисла что-то. Они вернулись к раскиданной как попало материи.       — Люд, что такого обычного и болезненного может происходить с людьми, да ещё и так, чтоб кровь потекла? Из носа разве что… а-то я совсем не пойму, что делать.       — Сказала бы я тебе, но ты не поймёшь, — она почему-то усмехнулась. — Да и тут любви никакой быть не может, при таком-то раскладе.       — Ну а ты расскажи. Пойму как-нибудь. Она лукаво взглянула на него, и, немного покраснев, вытащила из кучи белья исподнюю рубаху с кровавым пятном. Еремей вопросительно на неё посмотрел.       — Это, — она наклонилась к его уху, — месячные. Еремей тупо моргал.       — Ну, краски же.       — И что это такое?       — Ты вообще не догадываешься? — Люда посмотрела то ли со смехом, то ли с жалостью. Не то, чтобы он её особенно удивил, но всё же. Еремей продолжал переводить взгляд с неё на пятно. Люда глубоко вздохнула. — Это когда женщина… рожать готова. Ну, доросла.       — А-а-а-а… — протянул он, осмысливая. — Стой, что? — во взгляде появился страх. Людмила страдальчески простонала. Она понимала, что роль просветительницы лучше исполнить ей, чем кому-то ещё, но даже с братьями и отцом о таком не разговаривала. Все просто всё знали и молча принимали возникавшие неудобства и недомогания. Все знали, что в эти дни нужно делать, а что нельзя перед страхом смерти. Искра уже реже бегала в особую баню подмываться, а вот Людмиле приходилось хранить там все свои тряпочки, как и прочим женщинам. Мужчины сознавали неизбежность, но срам развидеть не могли.       — Да уж, какая тут борода, боже мой… Живот начинает болеть, и кровь течёт. Это значит, что девочка стала девушкой и может зачать ребёнка. Не бледней ты так! — шикнула она. — Только хуже делаешь, — её ужи сильнее защипало.       — И мужчины чуют ваш запах в эти дни, да?.. — его лицо было белым, как мел.       — Чего?.. Нет конечно, какой ещё запах? Упыри вы что ли какие…       — А ты у них спрашивала? Люда закатила глаза.       — Ну ты чуешь мой? — выдала она. Он мученически скривил лицо. «Яга, почему ты мне не сказала?.. Почему я не спросил?».       — Ладно, извини за скудоумие, я дурак, — Еремей принялся безумно тереть уже постиранное. Людмила неловко отшутилась. «Как мама и говорила: все мужики — дети малые. Хотя, какой же это мужик? Но всё-таки как-то слишком остро... Он помнит всё о богах и нечисти, но не помнит такого? И откуда этот «запах», как такое в голову вообще может прийти? Видимо, я всё-таки была права. Он испугался правды и сбежал, начал винить себя. Вот я тупица! И не говорит, где был, потому что летал по змеиным делам. Наверное. Но зачем так бледнеть? Подумаешь, месячные: крови он не боится, рожицу скорчил не с отвращением, а с каким-то страданием… И как мне тебя понять?» — она посмотрела на незнакомца рядом с собой.

* * *

      Несмеяна, вернувшаяся ни жива, ни мертва, поразила всех. Всем родом её оплакивали, всем селением искали, а тут она является — живой труп. Слёз роняет больше, чем слов. Кивает, мол, здорова, цела. Но видно же, видно, что нет. Когда немощный волхв попытался её приобнять, утешить, она вскричала, словно в сердце попала стрела. Нет, копьё. Много копий и все в него: сбоку, сверху, со спины и прямо в грудь. Пробили её насквозь. И она села на корточки, сжалась в комок, обнимая себя, воя, как умирающая волчица, истерзанная медведем. Мать, ошалевшая, зависшая на секунду, кинулась к дочери, обняла её, укутала собой, словно в детстве, когда малютка-дочка не могла уснуть в колыбели, и начала раскачивать, рыдая вместе с ней.       — Ты мая крошка, ты моя радость, ты моя девочка, — шептала родным голосом, гладя по головке своей обветренной, мозолистой рукой. Самой мягкой рукой на свете. Несмеяна ухватилась за одну из них и сжала с силой, так, словно хотела вновь срастись с матерью, вернуть обрезанную пуповину и быть малышкой в тёплой, безопасной утробе. «В утробе» — подумала она и застыла. И все вместе с ней окаменели, задержали дыхание. Они видели, как что-то в её тёмных зеницах-подземельях треснуло, низверглось в бездонные пучины. Нет ничего под землёй. Пустота.

* * *

      — Смотри, какие поля у нас славные! В Сечень лес рубили-выжигали, чтоб посевы расширить. А потом, когда заколосится рожь, можно будет начинать готовиться к Русалиям, — Людмила с гордостью показывала Еремею стройное ржаное поле, и карие очи светились янтарём, и коса, посветлевшая на полуденном солнце, стала цвета тёмного, сочного ржаного хлеба. Она дышала полной грудью, без следа недавней тоски на лице. «Как она хороша, когда забывается, отбрасывает мирское. Только она, я и поле» — Еремей невольно залюбовался ею. Люда, повернувшись, поймала на его лице премилую улыбку — просияла в ответ. Лёгкий румянец розовым вереском расцвёл на её щеке. Золотые, потрёпанные и невесомые лапти на сильных ногах, выглядывающие из-под белой юбки, вдруг слетели с пят, и она, схватив Еремея за руку, побежала в поле. Она вдохновилась его босоногой непредсказуемостью, ухватилась за его потайное лихачество — и приоткрыла собственное. Никто, даже родная мать, не могли смотреть на неё без жалости, не могли продраться сквозь её кожную убогость: неизбежные вечное девичество и бездетность туманили взоры. А уж прикоснуться, сжать в своих руках её болезненные ладони... А он, лесной каженник ли, змий ли небесный, видел — её саму. Не закрывал глаза на горсти пятен и волдырей, на шелуху и гной — смотрел на них, и не скрывал, но накрывал собой. Рядом с Еремеем Людмила не боялась показать и всё то, что внутри. — Ты так быстро бегаешь! — Еремей хватался за бок. Людмила смеялась таким смехом, что он и представить себе не мог. Так по-настоящему, приятно, тепло и заразительно, без вычурных нелепостей — чистейший, глубокий звук. — Тебе бы летать, а не землю топтать, а? — прокричала она сквозь хохот, и в его боку закололо сильнее.       Вдруг в общине послышались крики, вопли. Какая-то женщина рыдала и голосила, как не в себе. Они, вырванные из беспечной беготни, пустились вприпрыжку. Людмила — переживая за своих, Еремей — из весьма смешанного побуждения, пересиливая страх и подгоняя желание хоть чем-то помочь, полный любопытства: что делают самцы людей, когда кричит самка, и почему она это делает не за околицей, среди своих.              Обнажённая женщина, с лысинами на голове, тонкими обломанными ногтями и помятым живом, усеянным огромными красными рубцами, держала на руках тощего, длинноногого младенца с лицом, страшнее, чем у водяного (уж Еремей-то мог поручиться), огромным животом-пузырём и головой, почти сравнявшейся с ним по размеру. Дитя липкими лягушачьими ручками хватало мать за груди, из которых текла кровь и молоко. Её соски опухли, пошли трещинами. Она рыдала от бессилия и боли.       — Что случилось?! — прибежал волхв, и ахнул, увидев.       — Обменыш! Обменыш, говорю тебе! — повитуха в панике размахивала руками, хватая всех за рукава. — Что ж делать-та-а-а-а-а! От бедной матери, которая разродилась всего-навсего четыре дня назад, а рожала все три, отодрали проклятого младенца, укутали в ещё не убранную в закрома епанчу шустрой соседки. Муж, посрамлённый, уже кинулся на жену, но его успели оттащить молодые парни.       — Твоя жена едва на ногах держится, а ты бить её, урод несчастный! — Будивой, сам молодой отец и муж, съездил ему кулаком по лицу — отрезвил. Еремей прикрыл глаза и дёрнулся, точно прилетело ему, но ликовал — все встали на сторону женщины. Людмила же одобрительно кивнула.       — Спокойно! Угомонитесь все. Отведите её в дом, в мовницу обратно не надо, и дайте хлебнуть чего покрепче, не жалейте настоев. Обменыш на повитухе, — Белогуб стукнул посохом, и всем и впрямь полегчало. Старшее потомство роженицы, перепуганное насмерть, отвели пить чай сердобольные бабушки, а отца семейства, словно взбеленившегося бугая, уволокли куда подальше — на серьёзный разговор.       — Еремей, сын Якова! — волхв расцвёл в улыбке озарения. — Ты-то нам и поможешь! «Зачем вообще из леса выходил? Ну вот зачем, скажет мне кто-нибудь или нет?..»       — Как? Белогуб от довольства покачал головой: не отверчивается сынок, сразу к делу переходит.       — Ты, Еремей, имеешь особую связь с чудесными соседями, и, мало того, живёшь в лесу. Кому как не тебе найти похитителя? Леший ли то, али какая другая нечисть. Не оставишь же в беде бедную мать? «Давит, анчутка хренов, давит» — Еремей закусил губу. Согласился помочь, чем сможет.

* * *

      — Друг мой лесной, знаешь что про банника? — Белогуб сидел напротив за дубовым столом, самым роскошным в самой ветхой землянке селения. По углам весели обереги, дерево пропахло недавно жжёной полынью и старостью. Людмила, не спрашивая приглашения, пошла вместе с Еремеем, и Белогуб, не желая больше попасть впросак перед ним и родом Милонега, сумел заставить морщинистый рот приподнять уголки.       Еремей помотал головой. Пить любезно предложенную воду совсем не хотелось. Он с довольством отмечал поведение подруги: Людмила, покачивая ногой, назло волхву положила руки на стол и любовалась ими.       Она видела, как Белогуб сокрушался по утерянному каженнику, творящему чудеса. Единственное, что ей нравилось в пропаже Еремея. Бологубу очень хотелось выделится среди вереницы других волхвов, ведуний и ворожей, и если самому величия не суждено, то завести исключительного воспитанника — хороший выход. И тогда все будут говорить, передавая весть по верви, по племени, с гордостью вспоминая о нём: «Белогуб, наставник Еремея, победившего Верлиоку». Да, пока никто не приметил Еремея, все ещё только присматривались к каженнику-кудеснику, не без причины побаиваясь, точно он был ядовитой ягодой в капкане. Никаких лишних слов и движений. Милонег и Белогуб сами с ним разберутся. Поэтому сейчас необходимо поставить людей на его сторону, а потом уже раскрывать возможности.       — Банник купается и открыто проявляет своё присутствие после полуночи. Младенец был самим собой, но после роковой ночи, когда на небе раскачивалась месяц-колыбель, исчез, оставив Обменыша. Возможно, и не банник украл дитя, но он — первый подозреваемый. Ты скорее прочих сумеешь договориться. Я бы мог предотвратить бедствие до, сочинив оберег или заговор, сходив в капище, чтобы увидеть будущее, но не успел, а усилий повитухи и женщин, видимо, оказалось мало. У всех случаются промахи. А общение с иными напрямую мне никогда не удавалось. «Немудрено, старче» — Еремей обдирал заусенцы, пряча руки за кружкой.       — Ну, с заговорами у вас тоже не всё в порядке, — стылым голосом дерзнула Люда, содрав корку с одной из ранок и размазав гной по столу. Она встала. — Еремей, я пойду, — её голос сразу смягчился. — Мне, пропащей, надо кормить скотину.       — Слушай… кроме того, что говорил у неё за спиной, что ты ещё сделал? Я знаю, что ты пытался ей помочь. Раньше. — спросил Еремей, когда Люда выскочила вон. Грудь Белогуба высоко поднялась, и он длинно выдохнул из носа, беря себя в руки. Раздражение слишком отчётливо вырисовывалось в проторённых путях морщин, в блеклых глазах. Лишние неурядицы, перипетии судьбы. Низменное.       — Дело в том, мой лесной друг, что, после явления змия на Велесовой неделе, я предложил… кое-что. «Я сожгу твой блядский дом, если мне не понравится ответ» Белогуб не мог не заметить такой взгляд.       — Я лишь предложил отправить её… вниз по реке.       — Врёшь.       — По реке Смородине. Лицо Еремея жутко исказилось.       — Не пойми превратно! Я быстро опомнился и покаялся. Последние жертвоприношения в нашем племени были, когда здравствовала моя бабка. Но эка невидаль. Змий! Она думала — благо. Одурманила нас всех, не одного меня. Было нетрудно неверно истолковать знамение, такого никогда ещё не случалось. Никогда.

* * *

      — Она приманила змия, я чуть не сгорел! — кричал Володарь.       — Я никого не приманивала, не приманивала, — Людмила заткнула уши руками и яростно мотала головой, пытаясь стряхнуть с себя гневный осуждающий гомон. Дети плакали, старухи причитали, все орали.       — Изгнать её! Изгнать! Изгнать! — выкрикивали, ударяя каждым слогом, точно молотом, бывшие у костра.       — Через мой труп, изверги ебучие! — Будивой заслонял сестру спиной, раскинув руки, словно пытаясь обнять её, вывернувшись наизнанку. Искра рыдала, Мстислав бросился на Володаря, который метнулся в сторону младших. Костёр полыхал алым пламенем, и на лица всех падали жуткие тёмные тени — прогалины на снегу.       — Белогуб, угомони их, объясни, что Людмила тут не причём, ты же с детских лет её знаешь! — молил Милонег, находясь на пределе. Его маленькая дочь, которую предлагали расшибить головой о камень, чтоб не мучиться, его малышка, которую все считали чёрным пятном, концом его рода. Его собственный отец, её дедушка, кричал: «Девки итак одно мучение, а эта вообще, упаси Мокошь такую родить. Убейте вы уже её! Узел на гладкой нити», да и помер сам в тот же год — не смог противостоять падким на слабые души лихорадкам. Метался так, словно его самого били камнями, растягивая пытку. Нечисть немилосердна к подобным себе чужакам. Милонег слишком много отдал за дочь — отдал жалость к отцу, и не мог позволить всему так оборваться. Их род — не гладкая нить, но плотная верёвка, истёршаяся от времени, но всё ещё крепче прочих. Он должен всё сберечь. Сберечь дочку — навечно часть отцовского рода. Мокошь никогда не задумывала её шальным узлом, колтуном в косе — Людмила была слишком хороша во всём, точно поцелованная богиней. — Слышишь, Белогуб?       Но тот, насупившись, молчал. Его оранжевое в пламенном свете лицо испещрили глубокие тропы долгих зим, оно походило на ветхую кожаную маску с порезами. В его уши втекали крики недовольства, страха и возмущения. Конечно, он знал Людмилу с пелёнок, но она уже переспела. Она была его позором, его неудачей, ибо не поддалась чарам, не позволила себя исцелить.       — Я не думаю, что она его приманивала, — разрезал он шум своим спокойным гласом. Все умолкли. Где-то в лесу разрывались вороньи глотки, хлопали крылья. Лес восставал. — Но оставаться ей здесь нельзя.       — Изгнать! — Володарь подпрыгнул от радости, воздев к звёздам кулак.       — Нет. Людмила невинна. Но она меченная, и единственная не поддалась змеиной напасти. Она права, явился посланник Перуна. Но зачем он был здесь? Знамение. И раз все упали, но сохранили свой дух… значит змий увлёк только её душу с собой. Значит, осталось отдать Перуну её тело. Молчание давило. Опустошало. Милонег задыхался от унижения и злости, на его лице заходили желваки, на лбу забилась вена, а неровными ногтями он покалечил собственные руки, сжатые в кулаки. Людмила, выйдя из оцепенения, бешено вдохнула и, рыдая, убежала. Искра что-то закричала ей вослед, но дочь не слышала.       Люда стремилась не туда, куда было принято, куда она приучила себя идти, — не на реку, а туда, куда бегала в детстве, когда её дразнили и Будивой начинал расшвыривать обидчиков в стороны, и только Мстислав-миротворец мог его оттащить. Она мчалась, спотыкаясь, в капище. Упав меж Перуном и Мокошью, она чуть не расшибла себе лоб, на коленеях проступили красные пятна, локти разбились вдрызг — всё пустое. Пусть боги услышат её кровь. Когда волхвы ошибаются, когда люди слепнут — остаётся одно. Суд богов, их долг перед людьми.       Белогуб запретил ей бегать в капище попусту — с богами можно поговорить везде. И она стала отдыхать у реки. Но теперь его наказы не имели значения. Людмила молила богов защитить её, уберечь — или молнией забрать жизнь. Народ, ринувшийся следом, застыл с замиранием сердца. Будивой, зажав рукой рот, заплакал, и жена приняла его в объятья, пока мальчишка висел на подоле с разинутым ртом: папа никогда не плакал. Володарь выжидал молнии, высматривая в небе роковой блеск. Но его не было. Ветер не уносил её, земля не разверзлась. Стояли долго. Люда затихла, воздела голову и руки к небесам. Ночь нема, чисты звёзды, ясен лунный свет. Молчат льды на реке. Людмила бессильно пала на землю, испитая до дна.       — Всё! Ничто не случилось, никакого знамения, никакой кары, — Будивой свирепо глянул на Белогуба и метнулся к сестре.       — Теперь, если хочешь умилостивить кого-то, убивай себя сам, ублюдок, — Милонег от души плюнул Белогубу в лицо. Искра подошла к тому в плотную, глянула в бесстыжие глаза и зарядила пощёчину так, что он чуть не рухнул, и решительно отправилась к дочери, как никогда нуждавшейся в сильной матери и утешении.       — Извинись лучше, Белогуб. Все ошибаются, — Мстислав ещё помнил, как жена волхва угощала его, совсем-совсем карапуза, пирожками, и как Белогуб плакал, когда она умерла. Это она решила построить отдельную баню для родов и прочих нужд, когда ещё была молода, она была лучшей повитухой, матерью для всей. И сейчас Белогуб увидел в глазах Мстислава эти воспоминания, свои молодые годы, беззаботную юность и жену. Бесплодную жену. — Её тоже не удалось вылечить, — Мстислав словно прочитал его мысли. Его жена, пусть и не рожала, была любима всеми. Деятельная, бодрая, не чуравшаяся никакого труда. Белогуб легко забывал о её недуге, легко пускал пыль в глаза, когда ещё при жизни кто-то намекал на его бессилие. «Это не бессилие, это жертва за мою силу. Жена дополняет мужа». За такие слова она бросала на него укоризненный взгляд и горько покачивала головой. Она рассказывала девочкам о Мокоши, водила их на обряды к Зеване. Ей Белогуб прощал всё, доверял во всём. Никто не мог занять её места в сердце общины.       Белогуб извинился, для искренности держа в голове образ почившей, и вспыльчивый, но отходчивый Будивой его простил. Вместо Людмилы, отца и матери, вступивших с ним в холодную войну. С соседями ссора замялась куда проще, и только жена Володаря тайком от мужа принесла Искре примирительный каравай.

* * *

      — Я повинился в своей ошибке. И да, на моём счету их не одна штука. Но бедной матери сие не касается, — Белогуб хлебнул воды из кружки, к которой сам Еремей, весь в ледяном негодовании, так и не притронулся. По тёмной шее волхва, в бороздах меж оттянутой кожей, просочившись сквозь редкую бороду пробежала капля. Во время рассказа он постоянно чесал щёку квадратными короткими пальцами. Еремей хотел скрутить его дряблую шею, но решил, что, в отличие от Кощея, этот справится сам.       — Не мне с тобой разбираться… Я всегда буду на стороне Людмилы. А теперь скажи, что нужно, чтобы призвать банника?       — Принести небольшую жертву: чёрную птицу. Отруби голову и кровью окропи каменку, а перья, как копоть, раскидай по мовнице, да тельце закопай под порогом. И, главное, берегись кипятка: у него всегда в запасе есть.       — А какую чёрную птицу?       — Ну, мог бы и поймать… но так уж и быть, есть у нас диво дивное: курица черным-черна. Я попрошу.       

* * *

      В полночь Еремей, с курой подмышкой, крался по поселению, обдуваемый всеми ветрами. «Цыпа-цыпа, не бойся, миленькая, я быстро» — шептал он ей, заходя в баню при свете возрастающей Луны и звёзд. Ночь выдалась холодной, земля морозила ноги. В самой бане пришлось спотыкаться — света зажигать нельзя. Ветры бешено выли снаружи.       Еремей, опустил куру на пол перед каменкой, которую нащупал свободной рукой, и, вооружившись ножом, сделал своё кровавое дело, тайно радуясь, что хоть здесь не пришлось резать самого себя. Ритуал вышел обыденным, неуклюжим. Туда-сюда бродил Еремей, опираясь на стенки, ощипывая пёрышки. Руками копал ямку под порогом, стучась головой о ступени. Жутко хихикал, приставляя отрубленную головку к тельцу. Затем, сев перед полоком, замер в ожидании. Звать Белогуб не советовал: банник не терпит шума после того, как часы для купания закончились. «Может, ребёнок сильно кричал ночами, мешал? Да и роженица вряд ли лежала молчком. Но не первые же они здесь? За всех, что ли, мстил?» — Еремей неслышно похлопывал ладонями по коленям. Вдруг под полоком, затем за каменкой, послышался шорох. Еремей насторожился. Что-то закурлыкало, заурчало и, сильно топоча, устремилось в его сторону. Еремей вскочил, заглушив предательских крик. «Змий я или не змий?» — он застыл. Курлыкающее существо небольшой мокрой ладонью с когтями взяло его за икру. Принюхалось, сильно сопя и крепче сжимая ногу.       — Змрхий, — раздалось снизу, словно хлопушка взорвалась.       — Э-э, будь здоров… — Еремей растерялся.       —Пхридурхок, — банник негодующе шлёпнул его по ноге.       — А-а-а, понял! не серчай. Да, я змий. Ты ребёнка украл?       — Хя, хя укрхал.       — Зачем? — Еремей отвечал с небольшой задержкой, переводя картавое кряхтение в речь.       — Кхихиморхе. Лиший попрхосил.       — Леший? Нахрена? Зачем леший просил дитё для кикиморы? И какая, кстати, кикимора? Банник сделал показательный нюх-нюх и потыкал в Еремея когтём. Видимо, говорить ему было непривычно и затруднительно.       — Болотной?       — Ха. Бадьба.       — Чего?.. Банник обнял ногу Еремея и слюняво чмокнул. Он завис.       — Бадьба, бадьба! Бадьбрха! Брадьбархра-а-а-а! — банник нетерпеливо затопал ногами, пытаясь растрясти Еремея.       — Любовь у них, что ли? Банник издал насмешливое храпение, и похлопал своими скользкими ладошками. В темноте не было видно, как они синхронно закатили глаза. Еремей поблагодарил маленькое чудовище, дал ему припасённый кусок ржаного хлеба, данный Людой, и пошёл вон, выслушав напоследок бурчания о том, какие люди негодники: не моются в его бане толково, рожают, кровь грязную приносят, обряды проводят, совсем не чтят хозяина заведения. Еремей пообещал с ними потолковать. Вышел за порог и с облегчением запер дверь. Леший решил подарить кикиморе ребёнка, большего знать не надо. «Если хочу забрать этого, придётся обменять на другого, но обычного. Не слепленного из болотной тины с рыбьими останками, или из чего они сотворили этого уродца Обменыша. Но какая мать в здравом уме откажется от ребёнка?».

* * *

      — Вот, что я узнал. И, кстати, баннику совсем не по нраву то, что в его владениях все брезгуют купаться, только приносят нечистоту. Если бы вы были бы с ним почтительнее, он бы не согласился на сделку с лешим. Пусть девки купаются там хоть раз в неделю. Белогуб, старейшины, а также семья потерпевших были ошарашены. Легче не стало. Где взять ребёнка? Как пойти на свадьбу в нечисти? Точно ли Еремей не ошибся? Мать взяла Еремея за руку и потащила с собой в мовницу. Ей не хотелось верить в то, что её дитя забрали в лес духи. «Лучше бы он умер!» — сокрушалась, облитая слезами. Ей требовалось подтверждение. Чёрные стены, пол, устеленный редким ковром из таких же чёрных перьев. Крошки ржаного хлеба возле каменки. И маленькие кровавые следы чудовищных лапок банника возле них. И на каменке. И на полоке. Даже на стенах. Женщина, закрыв ладонью рот, дотронулась до них и отрёднула руку, как от огня.       — Я буду мыться тут хоть каждый день, только верни мне моего сына! Верни мне его!! ВЕРНИ!!! — она ударяла ладонями о пол, и кричала, кричала, кричала осипшим голосом.       — Змхрий, — послышалось вдруг. Женщина содрогнулась, начала мотать головой с диким взглядом. Еремей насупился. —Кх Мокоши идхи, — прохрипел голос.       — Что, что он сказал?!! — мать больно вцепилась в Еремея и затрясла его с силой. — Что?!! ЧТО, Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ!!! Еремей грустно смотрел на неё, обдумывая, как воспримет Мокошь призыв змия, или может, попросить волхва, он же за тем и нужен. Разъярённая женщина брызгала на него слюной, рыдала, из опухшего носа текло. На руках Еремея точно останутся синяки.       — Надо сходить к Мокоши. Я верну дитя.       — К МОКОШИ?! ПОЧЕМУ ТВОЯ МОКОШЬ НЕ УБЕРЕГЛА МОЕГО МАЛЫША, ПОЧЕМУ?!! ВЕРНИ МНЕ ЕГО, СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИ!!!       — Усп.. Женщина ударила его по лицу. Она была в бешенстве. Из носа Еремея пошла кровь. Она хотела кинуться на него, избить, исцарапать, жаждая выместить обиду и боль хоть на ком-то, но Еремей отпихнул её и выбежал. Глаза его блестели, от обиды, сочувствия, и чего-то ещё, что только предстояло назвать своим именем. Придётся взывать к богине. Нужно договориться с кикиморой и её избранником, чтобы ничего не делали с ребёнком, если уже не успели. Им нужно будет убить его, чтобы обратить в нечисть.       — Что случилось?! — к нему кинулся её супруг, с сине-красно-фиолетовым вздутым лицом после вчерашней стычки с Будивоем.       — Я верну вашего ребёнка, но придётся немного подождать. Остальное не ко мне. Сейчас мне с Белогубом нужно пойти к Мокоши, она может знать, где найти младенца для обмена.       — А не хотят ли они забрать своего? Если бить Обменыша, истинная мать сжалится и вернётся. Но пока не вернулась. — сказал один из мужчин. Еремей посмотрел на них с отвращением.       — Если бы его родила какая-нибудь Шишига-кукушка, уже бы прибежала. Нельзя бить детей, в чём он виноват?.. Мужи переглянулись между собой. Ещё чуть-чуть, и покрутили бы у виска, но подоспевший Белогуб, для решимости стукнув посохом, взял Еремея под руку и направился к Мокоши.       Длиннорукая Богиня, с пышным венком цветов на голове и веретеном, зажатым в ладонях, могущественным и в то же время милосердным взором окидывала мир. «Самая почитаемая среди людей» — думал Еремей, упав пред изваянием ниц. Белогуб в это время варил некий отвар на небольшом живом костерке. Травы на все случаи жизни носил в суме и карманах, и даже в потайных отверстиях посоха.       — Выпей. Сильнее у меня ничего нет, но это поможет отпустить себя ввысь. Еремей, прикинув, капнул в отвар своей крови. Белогуб послушно перемешал, дивясь решимости себя порезать, пусть и немного. Еремей отпил глоток, а затем выпил всё залпом. В голову сразу вдарило, всё закружилось, облик Мокоши, сначала деревянный, а затем более человечный, с вьющимся волосом, мигал перед ним. Она, улыбаясь белоснежно, заговорила, так, что у Еремея перекрыло дыхание и заколотило в висках: голос тараном бил в душу, неземной и ровный. Она сделала жест руками, и впрямь длинными, словно бескостными, и Еремей очнулся. Не дышал и не шевелился ещё несколько секунд. Просто не мог. Он даже не слышал.       — Еремей, мальчик! Ау! Ау-у-у-у-у…       — Я знаю, — сказал Еремей, смотря в небо, где белая щука плескалась среди волн. — Я верну ребёнка. Верну.       — У тебя кровь из ушей шла. И ты плакал кровью. Друг мой лесной, ты в порядке? — Белогуб и переживал, и улыбался. Еремей лежал головой у него на коленях. Вокруг них витали человекоподобные тени.       — Я не чувствую тела. Но мне так хорошо, — уголки губ поднялись, из глаз заструилась весенняя капель. Богиня снизошла до него, и она была как сама жизнь и любовь. Покровительница женщин, она жалела и его.       — Мокошь сказала тебе, как вернуть дитя?..       — Ага, я найду русалку, водянтиху то бишь, которая родит нежеланное дитя, обменяю его на вашего сыночка и верну. Всё будет хорошо. И у вас, и у меня, и у всех, — от удовольствия он щурил глаза. Наконец одна из теней прояснилась, и Еремей совсем поплыл, — Вы столь прекрасная женщина, столь замечательная мать, расчудесная дочь. Гордитесь собой, любите себя, — Еремей говорил блаженным, спокойным, как вода в озере, голосом. Он был на вершине блаженства, не думал ни о чём плохом, впервые в жизни совершенно свободен от самого себя.       — Хорошо его приложило… как девка заговорил. Совсем.       — Дружище, он из рук огонь пускает. Огонь, понимаешь? Ты б после знакомства с Мокошью вообще пищал бы, как полёвка, — старейшины всегда забавлялись друг над другом. Еремею это смешным не казалось, но он видел в них маленьких мальчишек. О, какими славными они были! с румяными щёчками-булочками и густыми бородками. Ему хотелось всех без исключения тискать и обнимать, и он делал это одним лишь выражением лица. Будь здесь Кощей, он бы и его поцеловал. Мать же плакала, обнявшись с мужем. Наконец появилась надежда. Мокошь не обманет. Белогуб же смотрел на Еремея, ничего не понимая. Он не слышал Богов, лишь видел посылаемые ими образы, но даже слышащие вели себя иначе. Еремей зашёл дальше — такая сильная отдача!.. «Да, я на верном пути» — думал он, без чувства гладя Еремея по горячему лбу.       — Передайте Людмиле, что я вернусь с ребёнком. Пусть не волнуется. — сказал Еремей, уходя. Мать семейства извинилась перед ним одним взглядом, и он кивнул, взмахнув рукой на прощание. После полного освобождения от божественного влияния накатили все прошлые чувства, дополняемые стыдом. Разящий наповал последний штрих.       

* * *

Люда, услышав весть от Будивоя, лишь пожала плечами. Стараясь скрыть расстройство, она села вышивать узоры на новой рубахе, пряча лицо. Знаки доброты, огня и вечной жизни. «Мужская, зелёные узоры. И этот размерчик… Люда, стоит ли он твоих вздохов? Хотя, кто, если не он» — Будивой вспомнил как они с Еремеем мило вместе играли на жалейке, смеялись возле речки, резво бегали в поле. Он даже помогал ей стирать, а ведь это вообще не мужское дело. Он заступился за неё перед Володарем, пообещал вылечить. Стоит на её стороне в неприятии Белогуба. И вообще, как смело он бросился к Верлиоке, хотя сначала чуть не помер, сидя на своём чудо-коне. А как она вдохновенно рассказывает о нём? Блеск в глазах, невольная улыбка на лице, румянец. Жена умилялась тому, как Люда не может не упомянуть о его смешном напряжённом подбородке, в котором можно разглядеть маленькую рожицу. «Надо будет с ним поговорить» — заключил Будивой — «Нельзя же всё так отпускать на волю судьбы. Даже если он не сможет излечить её от болезни снаружи, то хоть подлатает внутри. Да и Люда уже не в том возрасте, когда можно медлить с женихами. Тем более с такими: глядь, а он уже в лесу. Не умеет беречь себя. Да и вдруг память вернётся? Мало ли что там у него было, в прошлом».