Багряная Жалейка. Былина об огне

      Еремей неделю обходил все болота, пруды, кликал Лешего, сложив ладони, так что эхо разносилось меж деревьями по всему лесу; проклинал его, пиная траву, стволы, пни, обламывая ветки. Перед походом он быстро заскочил в избушку, но Яги не было дома, так что пришлось брать в припасы что попало. Может, будь он и впрямь каженником, было бы проще. А так, кто захочет связываться с молодым змием, да ещё в такой шкуре? Разве что обиженный жизнью банник. Ещё и чувство, от которого сводило челюсти, а в глазах щипало. Больше, чем простая обида — зависть душила Еремея, сводила ему конечности, заставляла беситься, но, к счастью, не сомневаться в принятом решении. Конечно, он поможет вернуть ребёнка, с радостью, но с сосущей пиявкой на сердце. Паразитка выпивала из души все соки, заставляя прокручивать всё в голове из раза в раз. Семья Людмилы, готовая отвергнуть всё общество ради неё одной, мать, потерявшая ребёнка, готовая выколоть глаза любому, чтобы отдать хоть каплю своего горя другим, отец, готовый убить собственную жену за пропавшего сына. Они любили своих детей, они жаждали их, они не могли без них жить. Как это так, кто-то обижает мою дочь? Как это так, кто-то воспитывает моего сына вместо меня? А братья и сёстры, рыдающие за них, бросающиеся на рожон ради них? Старшие братья Еремея, подобно матери не брали его в расчёт, а в детстве и вовсе терпеть не моги. Они были взрослые, сильные мужи, а он своим существованием позорил их самих и мать. Докучал, даже если сидел тише воды ниже травы.       — Мама, мама! — бежал к Радосвете, раздираемый тоской, радостью и любовью.       — Она тебе не мать, — раздавался хладный голос, словно гром с неба, и перед ним вырастала чешуйчатая стена: задранная вверх голова, хищные глаза и расправленные крылья. А потом, тайком, нечаянная пакость: украдут еду, толкнут в небе так, чтобы он упал, невзначай кольнут остриём на хвосте. Настоящие взрослые, гордость гор. Это продолжалось, пока он не прекратил попыток вернуться, приблизиться к маме. Она не сказала ему ни слова за все эти годы, не подарила ни единого взгляда. Даже взмаха хвоста. Ничего.       Отец отмалчивался. Драгана зачем-то говорила, что Радосвета всё равно его мать, и не стоит таить обиду. Старалась, чтобы он, не дай бог, не назвал её саму «мама». Хотя прекрасно знала, что в его мыслях иного имени у неё нет. У него было две матери, и ни одна не называла его «сын». Еремей никогда не говорил об этом вслух, только если шёпотом, когда никто нет рядом. Вдруг подумают, что он никак не угомонится? Тем более, что это правда. Смертельно хотелось услышать своё имя, произносимое Радосветиным голосом… Он смутно помнил его, песней разливающийся в лунной дымке, шепчущий заветное «Ерюшка». Еремей бы всё отдал, чтобы услышать его ещё хоть раз… Даже голос Мокоши мерк в сравнении с ним.       

* * *

      Истощённый, с ветками и паутиной в волосах, с покалеченными как никогда ногами, взмокший, он плёлся по лесу. Смеркалось, а ночлега так и не устроил.       — Леший, если хочешь сделать меня настоящим каженником, то нынче самое время, — Еремей привалился к дереву, чтобы передохнуть. Когда тьма сгустилась, приметил нестройный свет, приглушённо скользящий сквозь листву. Он двинулся к нему крадучись, руками нащупывая путь. Ветки били в лицо, кто-то укусил за щиколотку, уханье совы гулким эхом проникало в уши. Еремей пробирался вперёд, но свет ускользал. Ветер выл среди крон, унося голос птицы вдаль, лес скрипел всё сильнее и сильнее, из дуплец выглядывали любопытные красные глазки. Запах хвои влетал в нос, наполняя лёгкие свежестью, и только благодаря этому оставались силы идти. Иголки кололи грубые пятки, заползали в раны изворотливыми червями. Еремей шёл, шёл и шёл. Сова умолкла, а ветер лишь крепчал. Как он пробрался в дремучую чащу, столь сильный и губительный? Он дул ото всюду, даже из-под земли, поднимая былинки и остатки прошлогодней листвы. Еремей, зажмурившись, врезался в дерево. Тёплое. Будто бы живое. Он разомкнул веки, задрав голову. Сверху нависали великие глаза: белки и радужка слились в светящуюся жёлто-зелёную оболочку, зрачки были похожи на дупла, из которых вот-вот кто-то выпрыгнет. Еремей отстранился и пал на колени, сложив руки в мольбе.       — Прости, владыка леса, что потревожил, что был зол и несправедлив, — холод и без того сковывал члены, но сейчас Еремей превращался в лёд, сотрясаясь всем телом. Так ли себя чувствуют чужаки перед Горынычем, властителем гор? — Я пришёл поздравить тебя и твою избранницу, будущую лешачиху. И поговорить о ребёнке. Леший, огромный человекоподобный лесной владыка оглядел его, пригвоздив к земле. Кора покрывала туловище до торса, грубая кожа цвета трав походила на уйму переплетённых троп, разделённых бороздами. Нос, большой и горбатый, вырастал из лица, словно сук. Зубы сталактитами блестели в приоткрытом рте. Со мхом на челе, ушами-шишками и страшным, безжизненным выражением лица, Леший разделывал Еремея недвижимыми, вострыми зеницами, и крещендо ветров нарастало вокруг, словно дыхание лесного царя существовало вне него. Он осторожно взял Еремея за ворот и поставил на ноги. Тот безвольно болтался, как тряпичная куколка — живот закрутило от страха, а в голове всё завертелось, очертания действительности размылись, к горлу подступила тошнота. Леший моргнул, мучительно медленно, слегка кивнув, и развернулся. Длинная борода, зелёно-коричневая, цеплялась, тянулась к ветвям дерев, срастаясь с ними на мгновение. Было видно, как лес дышит, шевелится и трепещет от его присутствия. Еремей кое-как мельтешил следом, но вдруг к нему подбежал громадный кабан. Остановился, глядя перед собой и шумно дыша. Леший, в полуобороте головы, моргнул ещё раз. Еремей забрался верхом, и наконец заметил, что тут и там на Лешем мигают светящиеся грибы.       Они подобрались к болоту. «Не роскошь, как у Яги, но тоже неплохо» — подумал Еремей. Езда на кабане освежила сознание. Слезая, он похлопал его по спинке: «Спасибо, свинюшка». Зверь хрюкнул и боднулся пятаком. Леший взмахнул рукой, и вокруг болта засияли огни светлячков и грибов, забулькала вода — к ним навстречу поднималась женщина: толстая, голая, с лиственной, как у Лешего, кожей, тиной вместо волос и лягушачьими глазами. Шея её вздувалась, как у жабы, а спину покрывали бородавки и пятна.       — Ой, муженёк, кого это ты мне привёл? Потешиться перед замужеством что ли?? От него даже змеёй разит — всё как я люблю! А потом он будет заманивать к нам детей! — она захлопала в ладоши, и слизь патокой растягивалась меж ними. — Хотя, можно скормить его Яге, — она погладила свой подбородок длинными гибкими пальцами с удивительно ровными чёрными ногтями. Морщинки на сгибах фаланг — круги на воде. Чёткие, синеватые. Еремей, переминаясь с ноги на ногу, глянул на владыку леса. Тот раскрыл глаза на жену так, что они залезли на лоб.       — Нет? Очень зря, дорогой. Может, передумаешь? Леший медленно повернул голову и глянул на Еремея с еле заметным вопросом или призывом — точно не разобрать.       — Здравствуй, Кикимора, будущая лешачиха. Владыке с вами очень повезло, как и всем нам, — Еремей слегка поклонился, опять растопырив руки, словно крылья. — Я змий со Смежных гор, хоть и выгляжу… неподобающим образом.       — Ну, ты как раз вовремя, змий. Сегодня начинают прибывать гости. Тебя послал Горыныч? Сколько чести! — невеста расхохоталась.       — Нет, к сожалению, меня никто не посылал. Я хочу поговорить о вашем ребёнке. Глаза Кикиморы сразу озлобились, тело собралось, напряглось — змея перед броском.       — Я разведчик и мой долг сглаживать углы между нечистью и людьми. Я предлагаю повременить, и тогда я принесу вам нового ребёнка, которого даже не придётся умертвлять, а этого верну матери.       — Украдёшь у своих? — Кикимора почти шипела. Никаких своих у Еремея не было, но пришлось пропустить это мимо ушей.       — Я обращался к Мокоши в людском капище, и она поведала мне о русалке, что должна родить нежеланного ребёнка. Отсюда я сразу отправлюсь в селение утопленницы — мне ведом путь. Долго ждать не придётся. Леший ещё раз кивнул и Еремею, и невесте. Кикимора согласилась подождать: лучше украденного ребёнка только дитя, рождённое в насилии.

* * *

      Перед дорогой Еремея пригласили на торжество. На болото сбежались мавки, полудницы, полевик, нички, овинники и дворовые, кикиморы, домовые и матохи — и невесть кто ещё. Еремей боялся представить, какое сборище соберётся здесь под конец свадьбы. Топь бурлила, и ряска на ней сияла, подчёркивая изгибы невесты, которую маленькие лесные духи наряжали в платье из лоснящегося чёрного холста, сотканного из кошмаров — подарок ночницы. Леший, сидя на троне из широкого дубового пня, смотрел, не моргая, на будущую жену, пока под его ногами мельтешили анчутки, дёргающие друг друга за рожки да ножки. Торопливые мавки с тонкой как лёд кожей разливали в неотёсанные блюдца весенние отвары и берёзовый сок с талой водой, расплёскивая их без стеснения. Кикиморы устроили болотной сестре девичник с хороводами и частушками, смеясь на всю округу, пока дворовые и домовые размахивали кулаками стенку на стенку, судимые полевиком. Еремей сидел на камне среди полудниц, пил бодрящий запах цветов, берёзы и проснувшейся земли, и подслушивал разговоры о том, кто сколько людей убила в прошлые года, сколько хочет забрать и покалечить в нынешнем. Ноги щекотал болотный мох, яркий и мягкий, обволакивал запах трясины. Еремей чувствовал себя на своём месте, глядя, как резвится и скалится нечисть. Он без стыда изучал человеческие тела, для собравшихся — роднее некуда. Женщины, гибкие и топорные, мягкие и заострившиеся, обнимались и наваливались подруга на подругу. Где больше, где меньше, они искажались нечистивыми чертами. Мавки не знали вовсе не знали одежд, полудницы смело оголяли плечи. Хотела бы Людмила оказаться среди них? Так же бы они понравились ей, как змий над костром?.. Так же бы она смотрела на нагие тела во всплесках костра, как на тела подруг в мовнице? Какое было её тело?.. Еремей смущённо глядел на целующихся полудниц. Их венки покосились, ладони переплелись, губы не переставали хищно и довольно улыбаться. Им было на кого поохотиться не только под палящим солнцем…       — Ну что, змий, рассказывай, как ты до жизни такой дошёл! — развесёлая мавка присела рядом, принеся ещё целебной воды. Он вздрогнул от неожиданности, пробубнил слова благодарности и жадно отпил добавки, мечтая согнать румянец с лица. Мавка с интересом его рассматривала. — Я тебя уже видела в лесу, когда ты ловушки ставил, и, знаешь, иногда всё было настолько плохо, что приходилось зайцев за уши в них тащить, — Еремей рассмеялся над собой и поблагодарил её ещё раз. — Цветана, — она протянула руку для рукопожатия. — И за тобой должок. Когда мне от тебя что-то понадобится, поверь, я приду. Но ты, судя по слухам, и без того отличный помощничек, — она подмигнула, — и мы теперь друзья. И, если женишься на какой-нибудь девке, обязательно зови! — она встала, махнула ему рукой и помчалась к своим, задирая бледные ноги с сине-зелёными венами, оплетающими голени, как вьюнок. Она не нуждалась в ответе, и это Еремею тоже нравилось. Здесь всё ощущалось правильным.       Ночь не кончалась, и хозяйка возжелала разнообразия. Все начали выкрикивать своё, выходить перед Лешим, показывая себя. Когда перепробовали всё, от совиных боёв и танцев до гонок на кабанах и насылания поноса на всю ближайшую общину, все немного застопорились.       — Я знаю! — закричала Цветана. Еремей уже различал её смарагдовые волосы с вплетёнными в них лентами, ткаными на дощечках, средь толпы. — Пусть змий покажет нам свой с огонь! Все обернули на него разномастные глаза: лягушачьи, козлиные, почти человечьи, светящееся, выколотые, впавшие — какие только не. Еремей, уже полулежащий во мхе, закинув руку за голову, приоткрыл рот. Впервые стал слышен стрёкот сверчков. «Проторённые пути» — он поднялся, мельком глянув на свои руки, и все взбесились, заликовали. Змии не столь частые гости в Яви, тем более в лесах. Живут в уединении, поближе к камням, иногда вылетают побаловаться, исполнить долг, но сейчас все стремятся к Киеву — давно не показывались в этих краях. Леший опустил веки, приглашая Еремея встать перед собой. Полудницы с домовыми наспех сделали длинные светочи, чтобы распространить огонь. Обделённые набрали сухих веток. «Ни грибами едиными, как говорится» — засмеялась кикимора болотная. Еремей подождал, когда все будут готовы, и со вкусом, щедро полоснул себя по обеим рукам. Возможно, мавки подмешали нечто эдако, потому что сначала Еремея разморило, а теперь вдарило в голову, точно хмель. И вокруг — родное племя, неприкаянное сборище «чудищ» и духов, пришедших из навьих ям, родившихся здесь. Много, много женских глаз... Еремей воззвал к Перуну, и пламя, медленней чем обычно, но занялось, разгорелось, закапало наземь, брызнули искры. Толпа заликовала, полудницы ахнули, и поднесли светочи к рукам Еремея, заразивши их жаром. Он не знал, что делать дальше, пока толпа визжала и топала ногами в нетерпении, восторге. Леший затушил весь свет, накренились деревья, заслоняя Луну, и в темноте нечистые передавали пламень с щепки на щепку, с ветки на ветку. Зажигались ряды, полудницы, гортанно крича, будоражили, ритмично ударяли факелами по небесам. Сердце заходилось. Еремей вспомнил, как Драгана благословляла змииц, молодых жён и матерей, и решил повторить за ней. Ему всегда нравилось наблюдать за нянькой, и порой она утоляла его любопытство, отдельно показывая что-нибудь, гордясь собою и радуясь, что есть кому передать скромное знание.       Он вывел руками символ Мокоши, богини с руками-плетями, и продолжал плести узор, сам дивясь себе, тому, как родной огонь оставляет в воздухе мимолётный след. Еремей не помнил слов, так что лишь молился за Кикимору и её судьбу в браке. Огонь стал пышнее и ярче, словно богиня отзывалась на его зов. Злыдни начали отстукивать по пенькам и деревцам, а кто-то — играть украденными у людей ложками, даже анчутки топали звонкими копытцами. Баган и его собратья звенели коровьими и телячьими боталами. Мавки напевали, хлопая в ладоши. Восторженная Кикимора пританцовывала, неотрывно наблюдая за огненными знаками. Леший узнавал их, глядел во все глаза и даже приподнял уголки губ (сделавшись лишь ужаснее) — радовался, что преподнёс жене необычный подарок, диковинный среди крон. Боги редко снисходили до нечисти.       Обряд кончался — Еремей хлопнул, взорвалось пламя. Толпа вскинулась, крича и улюлюкая, ловя искорки на языки. Кикимору подхватили, и она потекла по ухабистой реке лап-ладоней, чинно развалившись. Еремей тяжело дышал. Он был частью чего-то счастья. Он творил его вместе с кем-то. Щёки трескались от оскала-улыбки, лилась по ногам кровь.              — Все эти летавицы с живицами и русалками пропустили самый смак! — Цветана перекинула руку Еремею через плечо. — Я знала, что ты придумаешь чего-нить этакое, — она подмигнула, игриво высунув кончик ало-фиолетового языка. Еремей отдыхал в примятом мхе-гнёздышке, не в силах стоять. Кровь не унималась, несмотря на перевязи, голова, как в капище, начала наполняться блаженной дурью, кружилась и болела. Его тошнило. Хотелось спать. Умереть.       — Я, знаешь, тебя уважаю. Змии привыкли витать в облаках, возвышаться! Оно и ясно. Но уподобиться оборотню! Или какой-нибудь «низшей» нечисти, а то и навьим — на это у них кишка тонка, этого им гордость не позволяет. — Цветана чуть ли не плевалась желчью, дразнилась, озлобленно ухмыляясь. — И пошли они нахуй, да? — она наклонилась над Еремеем, заглянув ему в лицо. Разочаровалась, поняв, что разговора не выйдет. Еремей закрыл глаза и уснул под брехливый шум — торжество и не думало униматься. Цветана осталась приглядеть за непутёвым. «Ещё один должок» — обмакнула палец в его крови и попробовала, — «Вкусная дрянь».

* * *

      Еремей выходил из леса, и лес расступался перед ним, выминалась тропа, белочки приветливо прыгали на плечи — благодарность Лешего за представление. Он вышел на опушку, и ветер, сбив Еремея с ног, промчался вглубь леса и замёл стёжку. Пуща издала прощальный скрип. Разжав траву, за которую ухватился, поднялся и отряхнулся. Муравы шумели, берёза одиноко покачивалась, напоминая о брошенной вновь Людмиле. «У неё есть семья, а этот ребёнок может её лишиться. Здесь выбирать не приходится» — Еремей вздохнул, осознавая, что слишком привязался. Жалость, взаимное одиночество, мерцающие глаза. Возможно, ему просто хотелось раздуть этот огонёк. Загладить свою вину. «Отец, узнав, что я вожусь перед человеком, убедился бы, что доньям, которые я могу пробить, нет конца» — он усмехнулся. Всё тело ломило, что уж говорить о руках. Глаза смотрели без охотки, жутко клонило в сон. Еремей не понимал, простудился он или ещё чего, но идти дальше в таком зябком состоянии не мог.       — Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мною, как лист перед травою! Сивка летел, дымя, горя и сотрясая землю, так что Еремей не мог и не собирался сдерживать радости, кинувшись его обнять. Обмяк, облокотившись на него, и готов был стоя уснуть. «Совсем худо выглядишь» — голос изнутри головы не дал смежить глаза.       — Перестарался с огоньком, но речь не о том. Помнишь Несмеяну? Едем к ней. «Ну-ну. Свалишься — пеняй на себя». Еремей, пошатываясь, неуклюже взобрался-таки на могучую спину. В висках застучало, словно он взобрался на гору. «Я сейчас кони двину» — «Остановиться?» — «Нет» — Еремей позволил себе удовольствие немного поплакать в роскошную гриву. Глаза сами наполнялись влагой от недосыпа, боли и усталости. В горле пересыхало.

* * *

      Несмеяна сидела в углу, безвольно раскинув ноги и опустив руки. Её живот пожирало изнутри, так что синяк на лице и сломанный нос уже не волновали. Она забыла, когда ела в последний раз. Она устала отмывать смолу со стен и двери. Она не спала, так как устала слышать во сне рёв обезумевшего жениха: «Потаскуха хуева!», удар наотмашь. «Так тебе и надо, дрянь, так тебе и надо» — говорил отец. Он ставил её в плохой пример младшим дочерям, назидательно говорил сыновьям, что с такими бабами связываться не нужно. Мать горько ревела: не позволяла мужу прогнать дочь, но и сама к ней старалась не подходить, мучимая мирским осуждением и совестью. Сначала всё было хорошо, насколько это возможно. Мама всем говорила, что напали разбойники. Люди поначалу пытались верить. Всяко бывает. Но как только Несмеяна смогла говорить, посыпались расспросы. Конечно, её искали. Но не было ни следа разбойников, хоть бы одного. Как она пропала так быстро, ни пикнув, ничего не обронив. Ни веточки не задев. Как он выглядел, из какого племени? Убежите под землёй, богатые одежды? Такого не было за много и много вёрст. Некоторые ей не верили, думали, что она сама с кем-то сбежала, по доброй воле, нашла кого-то на стороне, когда ездили в другую общину. Но не ополчались, сомневались, не выговаривали ей в лицо. А потом живот начал расти, как на дрожжах. Раз — и словно последние месяцы. Клеймо изменщицы, хитроумный обман. Они ещё не ложились рядом с женихом. Видно, любовник не имел на неё таких больших планов и бросил. И вот — дёготь на стенах. Свинья со вспоротым брюхом перед порогом. Вылитые на голову помои — дети старались перещеголять взрослых. Казалось, этому не будет конца, но по мере роста живота люди пугались: такого не бывает. «Нечисть носит» — шептались они. И были правы. Вдруг раздался стук в дверь.       — Здравствуй, — старик пожал отцу руку. — Я к вам по делу, — известный сластолюбец, при котором жили две жены. Одна косая, другая пережила выкидыш и смерть молодого мужа. Вдова-пустоцвет — мусор на обочине. Ещё и родимое пятно на лбу, кляксой размазанное средь ранних морщинок. В народе старика кликали падальщиком. Ещё молодым ходил по старухам… Но верно было и то, что при нём девки расцветали, а старухи радовались на старости лет.       — Какое такое дело? — отец нехотя оторвался от работы. Сегодня всей семьёй вырезали ложки. Обычно работали на улице, но нынче старались лишний раз не выходить. Младшие кидали стружки в ноги сестре и хихикали. Они щекотали ей пятки, беспощадно взывая к судной ночи, но она не чувствовала в себе сил шелохнуться, цепенея от страха и боли. Сломалась. На неё замахивались, а она стояла, безвольная, бессильная — одинокий увядающий колосок на выжженном поле. «Еремей, ты ведь уже не придёшь? Надеюсь у вас с Рией всё хорошо. Если кто и заслужил хорошую жизнь во всём этом вязком, липком мире, обмазанном чёрной смолой, так это вы», — она вспоминала тех странных людей с красными камнями на шеях, и к ней вызывали последние крупицы воли, теплящиеся в едва вздымающейся груди, в самом укромном уголке сердца. Те люди были не от мира сего: чёлка вправо, чёлка влево, косой ворот, тёмная кожа. Невидаль. Огонь на голове и в руках. Где-то в глубине души, там, где хранилась затопленная горем и бессильным равнодушием ярость, Несмеяне хотелось одолжить их пламени — и спалить место, когда-то названное домом.       — Выдавай свою дочь за меня. Выращу ребёнка и сниму с вас позор. Девка-то красивая, да и плодовитая, — подмигнул. Чудом выглядело то, что, опуская, он ещё может поднять веки обратно. — Вдруг богатырь, дружинник будущий? Если нелюдь — убьём супостата, а она всяко пригодится. Чай не калека. Ты знаешь, я человек решительный и за слова отвечаю. — Мужчина глянул на полумёртвую Несмеяну, кажущейся освежёванной шкурой без души. Отец оглядел её с нескрываемым омерзением. Он вообще не хотел дочь, а она родилась вперёд всех, и для других детей нянькой вышла неказистой. Отец молча протянул ему руку, чтобы скрепить договор. Несмеяна закрыла глаза.

* * *

      Нарядная, в порванном платье невесты, с потрёпанным от бега скудным венком на голове, она стояла босиком, с исцарапанными ногами перед рекой, укрытая старой плачущей ветлой и высокими травами. Омут крутился, как и смерч в её голове. Живот болел, гудел, меж ног текла кровь.       Она сбежала посреди подготовки к обряду, когда все отвлеклись на жениха, его жён и стаю порождённой ими детворы. От косой родились одни красавцы и красавицы, а для пустоцвета было подвигом само рождение. Падальщик-чудотворец своё дело знал. «Знатный выводок, знатный, нечего сказать» — восхитился кто-то. На неё же люди смотрели, как на крысу, а любимый, с которым она была помолвлена до, гадливо шептался с дружками. Мать хранила скорбное молчанье — уже сроднившаяся с ним, а отец предвкушал освобождение. Всем было плевать на слёзы, скользящие по её впалым щекам из глаз, похожих на две тёмные воронки, в которых поблёскивает мёртвая вода. На этот раз помои пришлось убирать младшим. Свадьба принесла хоть немного прощенья. Но дети обиженно перешёптывались: «Переедет, а мы ей дверь коровьими лепёшками…». В них скоро испарилась жалость, очнулась безжалостность. Несмеяна не могла их винить, так же, как не смогла бы поручиться за себя на их месте. Зачем им поддерживать сестру? Чтобы впасть вместе с ней в опалу? Злиться проще, ненавидеть понятней, безопасней. И та ярость, что таилась в ней самой, забурлила, посылая со дна души сигнал: беги. И она побежала. Она не могла спалить всё и вся, но могла сбежать, отречься, как бы сказать им всем: вы настолько ужасны, что даже такая, как я, не смогла вас стерпеть. Пусть говорят, что она слаба, прячась от правды. Никто из них сам не был достаточно силён, чтобы не бросить в неё камнем.       Омут крутился, засасывая в себя мрачную действительность, что отражалась в воде. Не было больше ничего: ни боли, ни печали, ни даже воздуха, кроме слабых пузырьков. Только реченька течёт быстрая, не колыхнётся. Она улыбнулась, распахнув глаза.              — Добро пожаловать домой, — её, обняла самая взрослая и статная дева, а за ней пошли остальные. Они плакали, чмокали её в щёки, гладили по голове. Белые, как луна, с глазами-лунками, в мокрых одеждах они ждали её, выйдя на берег. У самой маленькой была кувшинка с большим круглым листом на голове, словно шляпка. Девочка дотронулась до её живота:       — Не бойся, скоро пузырик лопнет, и мы съедим это чудище. Несмеяна расхохоталась так громко и сильно, словно решила поторопить непрошенного жильца, и все подхватили её чудесный смех.       — Как видишь, лапушка, от горя до счастья один шажок! — высокая дева подхватила её на руки и закружилась.       — Мы тебе поймаем кого захочешь, слышишь, кого угодно!       — Да уж, у нас тут скучать не приходится. А уж во время Русалий что будет, ух!       — Завтра же отправляемся метать в водяного лягушками! Или я за себя не отвечаю. Несмеяна ещё никогда не чувствовала себя такой лёгкой и счастливой.

* * *

      Еремей решил не подъезжать к поселению, пускай и настала ночь — не хотелось напоминать Несмеяне ни духом своим о случившемся, даже под страхом смерти. Так что они перебирались через реку вброд, к укромному месту, где после можно будет заночевать.       Еремею хотелось сползти с Сивки прямо в реку и самому стать русалкой. «Только попробуй» — пригрозил конь. «Буль-буль-буль» — Еремей нелепо прыснул. Он уже лежал на нём и откровенно блаженствовал, когда ноги по колено оказались в прохладной воде. Опустив руку, умылся, а потом и попил. Протяжно зевнул, так, что щёлкнула челюсть. Сивка недоумевал, когда успел записаться в няньки, на что Еремей только смешливо хрюкнул. Луна приветливо отражалась в реке.              — Эй, русалки. Руса-а-алки-и-и! Ау-у-у… — Еремей сидел на бережке, согнув колени, и палочкой удил красавиц. «Если б ты их интересовал, они бы всплыли давным-давно»       — Слушай, Сивка, если их не привлекаешь ты, то никто не в силах. «Может, им по вкусу свежая змииная кровь?» Еремей мученически простонал.       — Кап-кап, кровушка, как-кап, — он сделал совсем небольшой надрез по свеженькому, но поверхность воды оставалась гладкой, словно отполированной. Он устало откинулся назад, а затем и вовсе повалился на траву, раскинув члены. — Висеть бы как звёздочка на небе, под присмотром Луны, — зевнул, — и бед не знать.       Из сна его выдернул едва слышные брызги, топот, приглушённое гоготание и торопливые шаги, а потом его начали звать. Продрал глаза:       — Мама?..       — Еремей, это я! — кто-то радостно кричала, хлопая в ладоши и прыгая: белая юбка поднималась, развеваясь на лёгком ветерке. Русалки умели, когда хотели, выходить сухими из воды.       — МАМА?!! — Еремей вскочил, ошарашенно глядя на девушку перед собой. — А-а-а-а, Несмеяна, здравствуй, — он повалился обратно, сладко нямнкув губами, предвкушая продолжение сна. Кажется, там тоже была юбка, огонь-волос и оголённая тёмная грудь в отблесках костра — НЕСМЕЯНА?!! — Еремей поднялся на ноги одним рывком. Русалки катились со смеху. Даже Сивка, казалось, забавляется, полёживая, пока девчушка с кувшинкой на голове украшает его гриву веточками ветлы, вплетая их в косички.       — Да, я, зачем так пугаться? Ты же меня навестить прискакал?       — Ты… почему?.. Что? — он не мог собраться с мыслями, осознать, постичь. Несмеяна усадила его обратно на землю и присела рядом, приобняв.       — Успокойся, тише. Да, я теперь сам видишь кто. Но я счастлива! Посмотри! Я тут как рыба в воде, — она рассмеялась вместе с остальными. — Ладно. Что-то ты хворой. Стряслось чего? — она участливо тронула его за плечо. Еремей смотрел на неё во все глаза, отмечая, что её мёртвое лицо больше похоже на живое, чем при жизни. Он глубоко вдохнул, приводя себя в порядок.       — Я рад за тебя. Но вообще я не к тебе. То есть… я не хотел напоминать тебе… чтоб наверняка даже вброд проехал. Я же и не догадывался… Прости меня, — Еремей понял, что опоздал. Не спас. И она его успокаивает! Несмеяна по-матерински погладила его по спине, ласково заглядывая в глаза. Он пересказал ей, что его сюда привело. Её лицо на мгновение осунулось.       — Ясно. Это я родила… ребёнка. Еремей сразу всё понял.       — Если б я знал! — его голос сорвался, руки взметнулись, словно он хотел вытащить её откуда-то. — Прости, прости меня, — он порывался встать, но она его удержала, стряхнув с себя воспоминания.       — Я отдам тебе его. Подожди. Она вынесла ему из глубины реки корзинку, всю в тине и грязи. Лысое чудовище с противоречиво прекрасными синими очами кровожадно уставилось на Еремея. Они накрыли корзинку, перевязали, спрятав под деревом. Несмеяна не чувствовала к нему привязанности, но и убить, бросить не решалась. Глаза, вобравшие в себя речную синь, были слишком «её». И виновато ли дитя? Нет. Но если б она успела его вывести прежде, чем научилось шевелиться, стуча по животу… то и сама бы могла умереть кровавой, бессмысленной смертью, не познав согревающего сестринства. Если бы, если бы… Она старалась не думать об этом, на гадать. Русалки попытались помочь Еремею со здоровьем и велели ему отоспаться, уходя обратно в воду. Он поднялся, напрасно ища подходящие слова. Если бы, если бы… обернуть всё вспять, забрать её мученья, хоть бы предугадать, предупредить, намекнуть травнице сварить облегчающее зелье…       — Прощай, — в лунном сиянии её седые локоны переливались чистым серебром, а мягкая улыбка изгибалась небесным серпом. Пристальные глаза—звёздные омуты, сапфировая синь. — Живи долго и не позволяй утопить себя в омуте. Даже самой себе, — Несмеяна приложила ледяные губы к холодному, но живому лбу, не позволяя ответить. — Спасибо за всё, — разжав его руку, упала на спину и канула в реке.       Еремей не мог сомкнуть глаза. Голос Несмеяны так сильно походил на голос его матери. Насколько же ей сдавило горло тогда, при жизни? Он не мог сдержать слёз, думая о её судьбе, о сказанных ею словах. Всегда понимал, что многая нечисть рождается из смерти. Люди даже не попадают к Яге — сразу остаются здесь, возвращаются, не покинув. Должен ли он останавливать их? Что ему делать? Когда старшие рассказывали о мире за пределами гор, они ничего не говорили о том, как больно отдаётся в груди невинная смерть, о том, каково смотреть в глаза, жалеющие тебя — не сумевшего помочь, как не умолкают в голове слова, слишком много выдающие о тебе.       Луна-колыбель качала его, незаметно колыхаясь на поверхности воды, и Еремей уснул, облокотившись на Сивку. Безрадостные сны неприметно мерцали на щеках.

* * *

      Он положил корзинку с ребёнком на пороге леса, и тот расступился, обдав его сквозящим, проходящим насквозь ветром. Леший, не мигая, раскрыл ладонь, где лежал человеческий младенец, которого Баган снабжал коровьим молоком. Забрав навьего сына, владыка леса исчез в чащобах.       К людям прискакали лишь на закате, стараясь доставить в сохранности донельзя хрупкого малыша, беспрестанно вопящего. Еремей смотрел на его розовые щёки и огромные, тоскующие глаза. Маленький ещё ничего не понимал, но успел познать боль. Забывается ли она или оседает горечью, запасается на ясный день?       Мать приняла сына на руки и тут же приложила к родной, налитой до краёв, ноющей груди. Бриллианты отрадных слёз, горячих как само закатное солнце, капали на пушистую головку, на пухлые ручонки и круглые плечики, тушили пожар на щеках. Людмила медленно подошла к Еремею и положила голову ему на плечо. Они приобняли друг друга в порыве пережимающей дыхание нежности, охватившей всех, кто стоял рядом. Отец рыдал, стоя на коленях перед женой, окружённый остальными детьми, счастливыми только потому, что повеселела их мама. Муж уткнулся в её юбку, обнял за ноги крепко-крепко. Так и унёс её в дом: подхватил вместе с сыном и, пронёс драгоценнейшим из сокровищ. Белогуб уже отнёс Обменыша обратно в баню, после того, как в ней искупались женщины, и на утро никого не нашли. Еремей жалел, что не смог найти ему дом. Хотелось молиться за него доброй богине и её длинным рукам, баюкающим людей…

* * *

      — Избушка-избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом, — Еремей отпустил Сивку и не ведал, как доплёлся до болота. Тяжело поднялся, стараясь не упасть в стороны, распахнул дверь. Хотел что-то сказать. Но глаза сразу же встретились с небесной голубизной её глаз.