8. Каждый раз, когда
28 октября 2021 г., 08:00
Еремей просиял в улыбке, Рия тоже. Яга с интересом наблюдала.
— Привет, Еремей, — Рия встала, расправив юбку. Зубы сверкали, волосы переливались золотом, очи—синие птицы вскружили ему голову.
— Здравствуй, — он опёрся рукой о косяк. Рия уже по голову увязла в её глазах, не в силах отвлечься и заметить, насколько её потрепала жизнь последних дней.
Она всё это время морилась в ожидании, мариновалась в неловкости с Ягой, но, когда она вошла, от сердца тут же отлегло. Рия предвкушала, наконец, обычное, настоящее знакомство с кем-то, помимо Лыбеди.
Еремей воскрес от одного её вида. Он мечтал расслабиться, потолковав с кем-то, а о ней — мог только мечтать. Рия в самом деле пришла сюда. Пришла в место, откуда сбежала, куда явно не спешила возвращаться.
Они нуждались подруга в подруге, как моряк выпавший за борт нуждается в береге.
Яга всё поняла, даже лучше их самих, и у неё отвисла челюсть. Конечно, было что-то странное в этом спешном порыве вернуться сразу после знакомства с ним. Конечно, было что-то странное в том, как Еремей едва приметно менялся в лице, упоминая её. Но… ещё остались в мире живых прорехи. Яга показательно прокашлялась в кулак. Они просто смотрели подруга на подругу, подвязав уголки губ к ушам. Яга намеренно вдохнула маленькое пёрышко воронёнка и чихнула, что было мочи. «Будь здорова!» — мигом отозвались голубки, испуганно уставившись на неё.
— Еремей, що з тобою? Жизнь помотала?
Он уселся и вкратце поведал им о злоключениях.
— Ты что, всем подряд помогаешь? — Рия была вся внимание. Поддерживая голову рукой, она слушала, рассматривая Еремея, но не слишком навязчиво.
— Я змий. Разведчик. Это мой долг.
— Честно, я думала змии что-то вроде… плохишей.
— Ирийские заморочки. Я не собираюсь никому вредить ради ничего, как и причинять добро. Я третье лицо меж нечистью и людьми, хотя отношусь к первым куда больше, чем ко вторым.
— С чем можно поспорить. Кстати, я должна вернуть тебе должок, — она рассказала историю своего побега. Видя ужас на её лице, Рия ликовала и удивлялась. Еремей слушал её настолько внимательно, насколько был способен.
— Я думал тебя превозносили как богиню!
— Змииные заморочки, — усмехнулась Рия, лукаво щуря раскосые глазки. Еремей рассмеялся.
Яга была в священном ужасе, пока они захлёбывались, рассказывая друг дружке о своих бегах и превращениях, ахали, переживая всё это, пропуская через себя, вновь в вновь вдаваясь в подробности. «Вывернулся наизнанку! Ужас!» — жалость так и закружилась в её зеницах и голове, «Я б убил этого Вольгу. Урод…» — ненависть и презрение тучами заслонили бледное лицо.
— Так ты пролетала горы, да? И как тебе? Ты же хоть что-то видела? Не бойся отзываться нелестно.
— Ну, там были забавные молодые. Наверное, сейчас они уже взрослые, два года прошла как-никак. Я тогда впервые видела подростковые перебранки. Кстати, получается, и ты тогда… был с ними! — Рия прикладывала усилия, чтобы не показать своего знания о Еремее. Не то чтобы Яга могла не знать, но это казалось… правильным.
Еремей кивнул. Ему почему-то совсем не хотелось, чтобы она видела его в истинном облике. Клыкастый змий, серый, неприметный, несуразный.
— А как ты выглядишь обычно? — Рия лучилась живейшим любопытством, и вся подтянулась к нему, как подсолнух к солнцу.
Яга готова была взорваться. Они пугали её. Раздражали тем, что совсем забыли о её присутствии. «Тихо, старушка. Не будь дурой» — умоляла она саму себя.
— Серый. Ты бы меня ни за что не заметила, — он наигранно, немного пристыженно засмеялся. — Я отлично сливаюсь с камнями.
«Там был только один серый змий» — Рия с печалью посмотрела на неё, улыбнувшись одной стороной рта, и, воспроизведя в памяти давний образ, начала примечать сходства. Парочка бросалась в глаза: сама поза, ссутуленная, немного зажатая, и болотистый взгляд, сейчас блестящий, тогда — мутный, тоскливый. Она помнила их даже сквозь туман прошедшего времени. Не то, чтобы она могла когда-нибудь забыть тот день… Драконьи черты неплохо ложились на человеческое лицо. «Тленный… Вряд ли ты бежала лишь ради того, чтоб выжить здесь. Конечно нет. Но это ещё и не половина правды».
— Хочешь прогуляться? — Еремей загорелся после мимолётной заминки. Рия была в одном мгновении от оживлённого кивка.
Яга не вытерпела, ударила по столу. Они подпрыгнули на месте, вырванные из своего мира, уместившегося вдруг между ними целиком.
— Ти ж хворою! Куда ты попрёшься, дурья башка?!
— Не переживай ты так… Сейчас в лесу её никто не тронет. Вся нечисть на гулянке Кикиморы и Лешего. С одним ребёнком будут сто лет возиться.
—Яку её?! — Яга взвыла. Как она не поняла? Как упустила? Как допустила? Они даже сейчас переглядывались. Не могли не повернуть голов, удержать взгляд на разъярённой ведьме хотя бы на секунду подольше. — Идить! Вон отсюда, до анчутки на кулижики. Трещотки хреновы, — она махнула на них рукой, и, отвернувшись, скрылась за собственным хребтом, точно улитка. Ей нужно было всё обдумать. Повторять не пришлось, уговоры не требовались. Они выпорхнули — прямо в ночь. Светоч им ни к чему… Но им было не до сна (Рия, ко всему прочему, любила подремать днём, спасаясь от скуки и Яги).
* * *
— Мы так долго говорили, скоро светать начнёт, — Рия хорошо чувствовала движение солнца. В особо плохие ночи, воображая, что Кощей её украл, она успокаивала себя, что даже в подземелье различит полдень и сумерки. — Ох, нужно спать… Но у меня как отбило. Знаешь, когда слишком долго не спишь? Но ты-то! — Не переживай, в избушке меня клонит в дневную дрёму. Спасаюсь от скуки и Яги, — Рия лукаво улыбнулась. Еремей чувствовал себя так, словно его наконец благословили боги. Он готов был плясать вокруг капища и вытворять невесть что ещё, лишь бы они не отвернулись вновь. Они пошли к прудику, в котором завёлся обычай купаться и стирать пожитки. Еремей болтал ногами, опущенными в воду — бережок был не низок. Рия пускала в плаванье веточки. — То есть ты прям поджёг кровь? — она воззрилась на неё, представляя себе огромного Верлиоку и поле брани, объятое кровавым огнём. — Лепота-а-а... Жуть. Но лепота. — Думаю, оттого, что сам огонь по сути и есть кровь. Сложно сказать наверняка. Но воду я поджечь не могу, — Еремей шевелил пальцами ног. Они были совсем наедине, без травницы через дверь, без Яги над душой. Рия приметила, что его указательный палец выпирает надо всеми и извивается, как нерасторопный червячок. Она хихикнула. — Что такое? — он посмотрел на неё. — Червячок! — Рия, указав на сверкающую в воде ногу, упала и залилась смехом. Мгновение — они хрюкают вдвоём. Начали соревноваться, кто больше похож на кабана. — Извини, но мой нос-пятачок говорит сам за себя, — Рия самодовольно вздёрнула голову, напрасно сдерживая смех — Клювик. Мне нравится, — Еремей вытер влагу, скопившуюся уголках глаз. От умиления щемило в груди, он даже не мог стесняться, смотрел в открытую, говорил чётко. Рия немного смутилась, но сумела не подавать виду. Она любила себя всю, в коже ли, в перьях, но почему-то из её уст даже самая незначительная похвала лилась усладой для ушей. Они говорили, говорили и говорили, уже едва ворочая языками. Еремей решил сыграть ей на жалейке, встретить рассвет. Невозможно было не заметить, как Рия преображается на Солнце, расцветает, точно наливается соком, и улыбается ещё шире, хотя, казалось бы, куда? Её губы — цвета багровых сочных ягод, гладкие, созданные для улыбки. Еремея — ободранные и обкусанные, походившие на высушенную землю с кровавыми рытвинами. Они впервые так приглядывались к чужим губам. Рия наслаждалась не самой талантливой, но приятной игрой. Не догадывалась, что каждый звук — любование ею, раскинувшейся в лучах, её волосами на холодной помеси трав, её ногами, выглядывающими из-под перепачканной рубахи. Её улыбкой и глазами настолько голубыми, что хочется плакать. Рия вновь ощутила себя по-настоящему свободной. Она смотрела на качающиеся ветви, и наслаждалась собственным молчаньем. Неровности игры — точно сжёванное окончание слова, помятый звук, напевали ей: ошибки часть красоты. И она отдалась чужой музыке так, как никогда не принадлежала своей. — А ты скучаешь по кому-нибудь в горах? Ну, как я по Лыбеди… — Рия смотрела в противоположную от Еремея сторону, чтобы она не заметила тоски. — Да. По Драгане. — Ну да. Твоя нянюшка. — А ты скучаешь по Стратим? — Самую малость. Любопытно, смогу ли вернуться, ничего не потеряв? Я ведь люблю свой сад. Хочу увидеть остальной Ирий, распробовать безбрежную Правь… хотя бы зримую её часть. А может и всю, хотя, говорят, она и впрямь безгранична. Лыбедь рассказывала, что там нельзя кого-то найти, если он не хочет, чтобы его нашли. Представляешь? Бывал там когда-нибудь? — Рия легла на бок, подставив руку под голову. Низенькая, с узкими плечами, длинной талией и пышными бёдрами. Мягкая и грациозная, рыхлое облако и танцующий солнечный свет… — С отцом пару раз в далёком детстве. Но уверен, что тебе ещё предстоит там побывать. Перун любит тебя. Рия тяжко вздохнула, откинувшись обратно на спину. На них обеих вдруг свалилось осознание — они ещё совсем чужие и видятся лишь второй раз в жизни. Когда вернулись, Яга возвратила себе утерянное равновесие, а когда увидела, что голубки остудились, опустошённые после порыва бурных откровений, то вовсе приободрилась. У них не осталось сил, и в тесноте избушки, в поддельном свете лучин воздух отяжелел под грузом, приняв на себя груз отчуждения. Еремей уснул, радуясь четырём стенам вокруг, а Рие снилось, что они вдвоём разбирают их и складывают из брёвен что-то — совершенно новое.* * *
— Ах, какие красивые, — Рия крутила в руках ножи, опасливо водя пальцами по лезвиям. Ножи-то были самые обычные, но Еремей вырезал на их рукоятях маленькие огоньки. — Миленько! Огненные руки, — она глянула на неё со своим особым прищуром, хитреньким и слегка насмешливо, но совершенно добродушно. — У меня вот ничего такого, — она вывела изящный жест рукой, подбирая или вспоминая слово, — личного, приземлённого нет. Для души. Прялка и то была не моя. И сад теперь без присмотра. — Хочешь к людям? Познакомишься с Людмилой и всё такое, — Еремею самому становилось до смерти тошно, когда уголки её губ опускались хоть на мгновение. Он объяснял себе: Рия и без того натерпелась. Но она оживлённо запротестовала. — А прокатиться на Сивке хочешь? Рия не ожидала, но кивнула. За два года она так и не прокатилась верхом, даже в телеге не ездила. А Каурка пугал её своим размахом. Выспавшийся, Еремей бодро выскочил из дома, и Рия поспешила за ним. Даже не успела понять, как всё случилось, но успела увидеть озорную улыбку, осветившую опухшее лицо, почувстовать колебание воздуха, точно где-то зародился вихрь и пронёсся так быстро, что сложно было поверить. Мелькнула шальная мысль: «Стратим!..», но так же быстро исчезла. Конь стоял перед ними во всей красе, пышущий огненным паром. Рие захотелось развернуться и убежать. — Не бойся, ты не пожалеешь. Ветер в волосах, лёгкие кипят, и кажется, что из спины вот-вот вырвутся родные крыла. Словно летишь. Но по лесу мы поедем тихонько, чтобы ты привыкла. Да и ему не разбежаться как следует. Еремей взобрался и протянул ей руку. Рия нерешительно вложила в неё тёмную ладонь. Когда она пожимала руки мужам ей делалось худо: тяжёлые, мощные, даже у молоденьких красавцев они были пугающими, грубыми и узловатыми, и линии на них походили на редкие, но глубокие рвы. Ладонь Еремея была чуть больше её собственной, тоже грубоватой, в шрамах, царапинках и ранках, но тёплая, мягкая. Лёгкая. Она впрыгнула на спину Каурки. — Каково, когда в голове своевольничает чужой голос? — Не знаю, с чем и сравнить. Слегка щекотно где-то изнутри. Поначалу Рия держалась за рубашку Еремея, но, глядя под копыта, вжималась в него всё крепче. С такой высоты лес предстал перед ней впервые. Едва приметные жилки на появляющихся тоненьких листьях, узоры на коре — такие разные, гладкие, шершавые, глубокие, влюблённые птицы, от которых сердце заходилось в необъяснимой тоске, снующие в сетки на ветку белочки — забавные крупные мордочки и лохматые кисточки на ушах… Всё открывалось в новом свете. Еремей, хотя уже возил Несмеяну, находился на пределе, когда Рия обдавала ухо горячим дыханием, а её пот остро-сладким запахом смешивался с ароматом дерев и влажной после лёгкой мороси травы. Её руки сжимали его крепче, когда Сивка перепрыгивал препятствия, а когда нужно было нагнуться, Рия так сильно прижималась, что Еремей чувствовал каждый выступ её тела. Смущение ничего не оставило от рассудка. Сивка подтрунивал, заглядывая в незащищённые мысли, и Еремей зло радовался, что он — немой конь. И вот они выбрались из леса, и Каурка без предупреждения сорвался с места, полетел. Рия закричала, что было мочи, срослась с Еремеем, как гриб-трутовик со стволом. Чем больше проклятий выплёскивалось в череп коня, тем он мчался, отрываясь от земли всё выше, всё чаще. — Рия, посмотри! — крикнул Еремей в полуобороте головы, пытаясь перекричать буйный ветер и стук копыт. Рия опасливо раскрыла глаза. Согнутые под напором ветра травы, юные фиолетовые и жёлтые цветы, плавно стекающие в лесистый овраг, глубокий настолько, что верхушки деревьев лишь скромно выглядывали наружу. Пыльно-голубое небо сверкало, и лёгкая, невесомая радуга с размытыми концами упорно держалась среди облаков. Волосы Рии развивались оранжевыми вихрями, а голубые глаза, вобравшие в себя все краски семицвета, распахнулись, зазвенели восхищением, как голубые колокольчики. Ресницы, чёрные с едва приметным золотом на кончиках, завивались, и слёзы набирались возле них — от радости ли и вдохновения, от потоков ли ветра, бьющих в лицо. Еремей не знал, куда смотреть: на неё, выворачивая шею, или на раскинувшийся вокруг мир, вдруг ставший причастным к его жизни, вдруг обрётшим значение. «Сивка, она — Богиня» — «Хватку не ослабляй! Свалитесь, и богиня твоя все кости переломает». Они скакали по холмам, через ручьи и речушки, мимо обрывов и долов. Рия кричала, обуреваемая счастьем, и её голос эхом разносился по всей земле. На совсем неровном участке пути она так вцепилась в Еремея, что нечаянно нащупала на его груди шрамы, видимо, от очень тяжёлых ран, долго не заживавших. Она неловко отдёрнула руки и едва не упала. Еремей, схвативши её, увидел побуревшие щёки. Сивке не нужно было ни единого слова, чтобы наконец остановиться. Пока он пил воду из реки, Рия и Еремей пошли в разные стороны, разминать ноги. «Эти косые шрамы. Бугристые, неровные, страшные. Двойняшки» — Рия с влагой на глазах трогала свою небольшую грудь и с ужасом не могла понять, как и почему возможно подобное. Становилось ещё хуже оттого, что ей так нравился её запах — тело словно отзывалось на него. Запах дыма, леса, болота, долго нестиранной рубахи и крови. Она шёпотом думала: запах пота. Что с ней происходит? Хотелось бы знать. Вопросы плодились — единственный доступный Рие сад. Ей нравилось держаться за неё, цепляться, хвататься. Не хотелось разжимать рук, отпускать. Она была готова сидеть за её сутуловатой спиной вечно, и одна лишь мысль о том, что им предстоит долгий обратный путь волновала Рию не хуже, чем мысль о побеге из дома или переезд обратно к Яге. Словно любая дорога с ней — имела особое значение. Как называть её, каким именем? Как совместить то, что она хочет показать, и то, что видит Рия? «Еремея? Еремила? Ере-что? Просто… Еря?..». Еремея поездка вымотала гораздо больше, чем Сивку, который даже не запыхался. Это было ужасно. Это было прекрасно. Непонятно, чего больше. Он не знал, что думать, и как они поедут обратно. Его никогда никто так долго не трогала, тем более не обнимала. Её запах тянулся за ним, дурил голову. Аромат яблок, неуловимый дух неба, приятный запах пота, до сих пор удивляющий, и цветов, которые она вплетала в локоны. Очелье Рия сняла, и волосы лежали свободно, волновались, словно живые, где-то загибались в идеальные стружки… Золото слепило глаза, стоило задеть их боковым зрением за спиной, а уж тем более — оборачиваясь. Её ноги были такими маленькими и весело потрясывались при езде. Её стопы, голени, лесенка пальцев… будоражили. На удивление крепкие руки, от прикосновения которых он каменел. Боялся происходящего, боялся спугнуть, точно птичку, присевшую рядом, подарившую блеск перьев и свежую трель. Даже когда Рия нечаянно прикоснулась к запретному месту, ему не захотелось, как это было бы с кем угодно другим, даже с его собственным двойником, скинуть её прочь, ударив по рукам. Прикосновение словно утешило его боль. Она даже не сказала «фу». Как Рия не брезговала находиться рядом с ним: уставшим и помятым, совсем не свежим? Даже ненароком не скривила лицо в гримасе омерзения. Конечно, у него нет глаз затылке, да и она за годы в клетке научилась притворству. Но как она вообще согласилась — ехать за его спиной, держась за него? Неужели ей так одиноко? Божественной птице, для которой сила, данная ему Перуном на одно мгновение — искра. Сокрушаясь и недоумевая, он заключил, что, если бы не успел помыть голову — не пережил бы этот день. Теперь придётся мыть чаще. Желательно ежедневно. Ему предстоит жить с ней в этой мелкой избе, где Яга упирается в одну стенку темечком, в другую — пятками. Еремей не понимал точно, отчего его так трясёт, отчего напал смертный стыд. Объяснял это почитанием божественного в ней. Сивка внутренне смеялся, глядя, как они петляют, кружатся, отдаляясь подруга от подруги, но постоянно оглядываются, воровато, мельком, надеясь и боясь поймать ответный взгляд зелёно-голубых глаз. Их охватывало то возбуждение, то смятение. Как спросить? Как рассказать? Шрамы на груди беспокоили всех. Но они чувствовали, что должны быть здесь сейчас, в эту весеннюю пору — рядом, даже если напрямую не сознавались себе за новостью чувств. «Молодёжь несчастная. Когда дойдёт до дела, Яга сварит из них суп. Увезу их хоть на Кудыкины горы. Будут жить в седловине — не тужить» — Сивка отгонял тревожные мысли хвостом.* * *
— Где вы так долго шлялись? — Яга накинулась на них прямо с порога. Еремей посмотрел на неё, как на дуру, не умея усмирить свой взгляд, и она вскипела. Рия в трепете пялилась на старуху, впервые видя её настолько разгневанной. — Чем займалися?!! Ось ваша благорадность? — ненависть кипела в её чёрных глазах — На дареном коне по поганих справах разъезжать? Курвы, потаскуньи несчастные!!! У Еремея глаза чуть не выпали от удивления, у Рии уши скрутились в трубочки, слёзы досады и обиды набежали на глаза. В чём провинились? Что должны были сделать? Что сделали не так? — Ти! — Яга указала пальцем на Рию, и ту словно обдало ледяной водой. Еремей дёрнулся, испугавшись, что Яга начнёт рукоприкладство. — Я тоби зараз скажу, щоб неповадно было. У него в портах знаешь, що? Знаешь, що? — Над избой загремели тучи, взвыл ветер, в болото упало дерево. Рия всё шире раскрывала глаза, Еремей обмер. — Знаешь? То же, что и у тебя, и груди у него, — Яга сообразила издевательскую рожу, — были. Погода успокоилась, Рия смотрела с возмущением и дрожала. Еремей, казалось, устранился из тела, предоставив его ярости, стыду и обиде, смешавшимися в побелевшем лице. — Помогаю, приручаю! Всю себя отдаю! Впускаю, отпускаю, ничего не прошу! А они!!! А они!.. В моей избе! Чтоб больше не смели, — седые волосы вздыбились, ноздри раздулись, руки дрожали. Костяная нога молотила по полу, и хребет ведьмы вздувался вместе с венами на шее, голос хрипел, клокотал и булькал, словно просыпающийся вулкан. В избе запахло разложением, проник холод, затушил очаг. Мёртвое начало перевешивать. Рия обомлела, слёзы не переставая текли по щекам. Яга, умолкнув, повернулась к ним спиной. Сокрушила молчанием. А когда оглянулась, желая испепелись взглядом, и, может, заклясть, застала, как Еремей, схватив Рию за руку, стремительно убегает прочь. Молниеносно и неотвратимо. Зовёт Сивку-бурку. Яга и вдохнуть не успела, как след их простыл. — Що ж я наробила?.. — она села на остывший очаг, прокручивая в голове сказанные в пылу слова, видя перед собой их лица. Саму от себя воротило. Карыч подлетел, и она гладила его, размышляя, сожалея. — За що ж я их виню? Они сами ничего не разумиют. — Пустая комната бездной разверзлась перед ней. За стенами гремели черепа. — Вечно одинокая старуха, — она растормошила перья ворона и запретила следить за беглянками. Она знала, что у людей такое бывает. Знала, что воде безразлично, по ком болела человечья душа. Но каждый раз, заглядыавая в прошедную жизнь, она сожалела, что никак не может их наказать. Да и по Кощею поняла — лучше не пытаться. Она гоняла мавок подальше от болота, она грозила живицам, всех гнала взашей. И вот — те единственные, что были ей дороги… Яга смотрела на покинутые вещи, их скромные пожитки, и мечтала научиться плакать.* * *
Сивка нёс их скоро, но особенно бережно, стараясь не вслушиваться в мысли Еремея и их слёзный дуэт. Еремей дёрнул за ошейник, когда они подъехали к укромной полянке, и когда вой Рии достиг апогея. Он слез, затем помог ей, стараясь не встречаться взглядами. Она опять была в том же приступе, как при Кощее. Еремей усадил её на дерево с треглавым выгнутым стволом, и Рия опять разглядывала его, но теперь в полумраке, идя замутнённым взглядом по узорам, изо всех сил стараясь дышать с ним в такт, ради чего ему самому пришлось успокоиться. Ну, ему-то было не впервой такое выслушивать. Может, не дословно, но в том же роде. Но куда теперь идти? Вступать вот так, сходу, в племя, в общину, на радость Белогубу? Рия-то им мозги запудрит. Но хочет ли она в это ввязываться, бросаться, в очередной раз, из огня да в полымя. И как он её представит? Каженник без семьи и крова нашёл в лесу заблудшую душу. «Отличный план, надёжный» — Еремей внутренне усмехнулся. Рия медленно, но пришла в себя. Он отошёл, когда она начала справляться самостоятельно и, прислонившись к дереву поодаль, ковырял землю ногой. Сивка тактично удалился, обходя местность и высматривая, нет ли за ними хвоста, не бродят ли волки. — Еремей. Расскажи мне, пожалуйста. Если можешь. Если хочешь. — Рия, хлюпая и шмыгая, неслышно подошла со спины. — Я при первой же встрече догадалась, извини. Всё хорошо. Расскажи, чтобы нам было проще. Я хочу держаться вместе. Нам нужно держаться вместе. Как нелюдям и беглянкам. Мы же неплохо ладим, да? — она хотела было положить руку на напряжённое плечо, но, отдёрнула. Еря, скрестив руки на груди, молчала. Рия развернулась, занесла ногу для шага. — Это всё ошибка. — Еря подняла голову, перестала рыть землю. Рия остановилась, боясь даже дышать. — Я ошибка. Ну, то есть, нет, но да. Моё тело и есть ошибка. Вот и всё. — Не всё, — у Рии разрывалась душа от её голоса. Сдавленного голоса девушки, не искажаемого, открытого. Плача, она себя не сдерживала. Еремей вздохнул так, словно ему предстояло ворочать горы. Точёные годами, разрезающие небесную твердь хребты, которые он постоянно носил на сердце.
