9. Родовое страдание
4 ноября 2021 г., 09:00
Радосвета с ранних лет усвоила законы гор и решила покончить со всем как можно скорее. До известных пор всё шло без заминок: от неё на свет появлялись исключительно сыновья, один другого краше. Правда, после работы без продыху перерывы случались против её воли — внутренний огонь иссякал и у более сильных. Когда она родила дюжину сыновей, Горыныч вскользь приметил её, как вероятную наследницу Первой Матери гор, когда родила два десятка — объявил Золотом гор, когда родила тридцати трёх сыновей — обещал дать волю, если дотянет до полсотни.
Стать отцом её тридцать четвёртого сына возжелал новоиспечённый страж моста, Яков, сын величайшего Грома. И она согласилась. Однако огонь никак не возгорался вновь, и несколько сезонов подряд Радосвета ходила бездетной. Невразумительное положение длилось дольше, чем когда-либо на её немалом веку, и радосвета заметалась в ужасе, подгоняемая постоянными сварами с Яковом, гневно рычащем сначала про «первенца», а затем про «запоздалого вторака», а треклятое имя Еремей, наследие громогласного деда, преследовало её в кошмарах. Совет с Первой Матерью и повитухами, в числе коих состояла Драгана, сошёлся на том, что на бедняжку Раду пало проклятье, и с этих пор они с ведьмой стали закадычными подружками, пока другие драконицы за спиной ликовали её падению. Радосвета постоянно слышала смешки, якобы скрытные, и чувствовала на себе разочарованный взгляд Первой Матери даже когда той не было рядом. Больше всего она мечтала о покое. Каждый день без тепла внутри — ещё одна ветвь в костре её ненависти. Не рождаясь, ребёнок отдалял её от свободы.
Горыныч позвал вызвал её. Три пары янтарных глаз пронзали, как вострые пики гор. Радосвета пристыженно опускала голову, стоя в густой тени владыки. Когти в страхе скребли почву, крылья каменели, тяжелел хвост. Остывал последний намёк на огонь в груди.
— У тебя есть три месяца. Яков негодует. Другие жёны не позволяют ему называть детей иноземными именами или рожают девок. Ему нужен этот Еремей. Не родишь — отправишься в Яму. Ты услышала нас? — троящийся голос эхом разнёсся по пещере, усыпанной золотым ковром и окаменелыми костями павших воинов, дрожащими даже после смерти.
Радосвета кивнула, едва сдерживая злобу, хотя тошнило её от ужаса и облегчения одновременно. Будь она хоть чуточку больше, и не будь у Горыныча своры шелудивых самцов, бегущих к нему на зов с языками наружу, она бы свернула ему все шеи, и выела бы надменные глаза, а языки бы выдрала к анчуткиной бабушке и повязала бы всех двуростковых выблядков (Якова в первую очередь) на эту склизкую мерзость, мелющую высокомерную чушь, подобно людскому скоту. Сожгла бы их всех заживо, вместе с жёнами и детьми.
После она летала вокруг дальнего хребта, роняя на лету слёзы, с силой разбивающиеся о выступы гор. Казалось, выплакала саму душу.
— Бедняжка Рада, слышала, ты скоро перелетаешь? Ох, как нам будет тебя не хватать, — сразу по её возвращению нашлась сердобольная соседка. Она ехидно, как проклятая кикимора за стогом сена, лыбилась прямо ей в лицо.
— Да-да, бедная Рада. Как без тебя будет грустно. Придётся кому-то из нас утешить Якова, — другая едва сдерживала кривой оскал.
Первая Матерь хранила молчание. На Радосвете поставили крест, но она, гордо задрав голову, подняла хвостом пыль прямо в морды лицемерным «подругам», даже не собираясь растрачивать на них слова. Слишком красиво такая брань будет звучать её голосом.
* * *
Неведомое проклятье никак не уходило, хотя заговоры, снятие сглазов и всех подобных недугов были коньком Драганы со стародавних времён. Радосвета начала понимать, что такое безысходность. Храбрясь в обществе, уединившись тут же теряла лицо, глаза её блекли, крылья и хвост безвольно увядали, и даже чешуя теряла свой цвет. Дни беспощадно текли, а от горького привкуса трав и кореньев во рту становилось совсем невмоготу. Она пила кровь телят, проглатывала наворожённых оленят, но всё без толку. — Радосвета, когда это кончится? Сколько я должен ждать? — молодой и горделивый, Яков недоумевал, как эта женщина смеет не рожать. Когда Рада открыла рот, чтобы что-то сказать, защититься, он с размаха полоснул её по шее вострыми когтями. Заточенными для боя, молодыми и крепкими, не ведавшими боли беременности, вечного огненного голода, истощающего каждую косточку и чешуйку. Кровь, бледная, почти прозрачная на фоне чешуи, обозначила клеймо позора ещё более жгучего, чем самое сильное змеиное пламя. Из глаз Радосветы полетели звёздочки, в горле стал комок, больше похожий на острый многогранный камень, режущий глотку изнутри. Она могла бы, действительно в силах была убить этого юнца. Он меньше, и, хотя более учёный и крепкий, в нём не найдётся и капли её ненависти. Но она проглотила этот камень, не проронив ни слезы. Подняла его груз, взлетев с лёгкостью ласточки. Яков, довольный собой, хмыкнул — укротил строптивую. «Может, хоть теперь родит? Тоже мне, Золото гор» — он не смог бы взглянуть презрительней.* * *
Единственное прибежище Радосвета обрела в ночи, так как даже к Драгане Яков врывался и крушил всё в приступах ярости. Ночь же скрывала и успокаивала её немой и убаюкивающей прохладой. Однажды, слишком долго вглядываясь в лунную серость, она поймала озарение — внезапное, болезненное и самую малость безумное. Она стояла на скале, омываемой буйными ветрами, дёрганная и потускневшая, уставшая. На грани срыва, полная тоски. И только эта внезапная мысль вынесла её на берег надежды: почему бы не попросить о помощи Луну? Бело-серебристую, как яйцо, с пятнами, похожими на не рождённого змеёныша, бережно спрятанного внутри. Глаза загорелись, сердце затрепетало и надрывный глас вырвался на волю, вместо огня: — Коли я не рожу это дитя, коли чрево моё вновь не нальётся соком жизни, я стану изгоем и никогда не заполучу любви — Радосвета ухмыльнулась, — Якова, никогда не освобожусь клейма "пустоцвета", не добьюсь воли! Помоги мне, помоги!.. — она зарыдала. И поняла, что ей недостаточно простого крика и обычной просьбы. Она вдохнула поглубже, представила, что собирается выдохнуть пламя… и запела. Сокровенно, в полный голос: «Прошу, о Луна, подари мне дитя,Моё чрево ты жизнью налей, Пусть молитвы мои до небес долетят, Да родится на свет Еремей! Прошу, о Луна, лишь проклятье сними,Прогони же далече злой рок, Отдаю тебе жертву — что угодно возьми, Я навеки усвою урок» Она пела произвольные куплеты своего гимна отчаяния до самого рассвета, пела на радость одинокой Ночи, пела непрестанно, от самого сердца, посвящая свою лебединую песнь безмолвной Луне, висевшей на редкость близко к земле, будто желая получше расслышать мольбу. Радосвете впервые за долгое время было хорошо. Она устала, но её лицо озаряла улыбка. Просьба была услышана: Яков не растерзал её, она удержала свои пошатнувшиеся позиции, показала, что с ней не прогадали. Ну, почти… От благородного черновато-красного цвета отца и тёмной сангиновой матери, кожа которой отливала благородным и глубоким красным с ноткой пурпура, от крупных, изящных и являвших собой гордость змеиного племени змиев родилось серое недоразумение. Но глаза зелёные, шея длинная, хоть и не по-лебединому, и неизменно сын. Думали все. Накануне случилось солнечное затмение, а в день рождения, ни много ни мало, осеннее равноденствие, а в этом году праздновали и проводили обряды с особым тщанием. Почти все празднества змиев усиливали защиту гор, боевой дух и изредка — пламя чрева. Радосвета уже давно заслужила достаточно уединённое гнездо с одной единственной соседкой, уже встретившей дитя. Так что при вылуплении присутствовали только Драгана и она сама. Трагедия развернулась молниеносно, всего в трёх фразах повитухи: — Ого, трещит малыш, трещит! — Ой, серенький. Ну, ничего, в семье не без урода! — Радосвета-а-а… Драгана даже не могла вымолвить этого рокового слова, звеневшего приговором — девочка. Она дрожащими руками поднесла дитя ей к лицу, предъявив доказательство краха и поражения. Неразлепленные глазки, младенческое сопение. «Для чего ты так рвалась наружу? Какое будущее ты ждёшь?» — Радосвета смотрела на свою дочь. Чужое-своё желание, дар и проклятье. Она решила бороться до последнего: сейчас, в первые недели и годы жизни, необходимо внушить всем, что это мальчик. Если об ином не думать и не знать заранее, ничего не будет понятно. Сомнений быть не должно. До первого сезона вертеть и выискивать припрятанные половые органы никто не догадается. Но только до тех пор. — Ничего, Рада, продержится наша «Еремей». Продержится. — Драгана взглянула на небо, не в последний раз пытаясь различить в пятнах на луне замысел сотворённого. — Но что потом? — Не переживай, — Радосвета смотрела на свою дочь. Она никогда не хотела дочерей. Она в целом желала детей лишь ради того, чтобы их не иметь. Как странно. Радосвета едва могла рязглядеть чешуйки, настолько маленькими они были. — Я со всем разберусь.* * *
Радосвета отреклась от дочери не сразу. Сначала была как обухом ударенная: всем мило улыбалась заученным движением рта, но с пустым, пугающим взглядом. «Дочь! Дочь!.. если узнают — не простят!». При каждой похвале вроде: «Вот она, злато гор Смежных, радость света, иначе не скажешь. Светочь, несёт только сыновей!», её передёргивало. Только обиженные и разочарованные, вскользь брошенные взгляды завистниц приободряли её время от времени. Потом оклемалась запоздалая материнская нежность. Рада, укрыв дитя собой, лежала в гнезде и, осторожно касаясь маленького тельца с тонкими, как ледяная плёнка на воде, крылышками, ловила каждый тёплый вздох, наслаждаясь неловким ежовым пыхтеньем. — Еря… Как я тебе отплачу за спасение? Видела бы ты, как шипы твоего папаши растопырились от гордости: у него есть сын Еремей от такой завидной самки, как я. Он ещё надеется, что ты будешь похожа на своего деда. Ты и впрямь больше похожа на них… я бы расстроилась, не будь это столь кстати. Луна присыпала в наши тёмные чешуи серебристой пудры, мать-сыра земля смешала бирюзу моих глаз с тем… что там у Якова за глаза? Думаю только о том, как хочу их выколоть, уже столько лет… а цвета не помню. Малышка чихнула, вытащила наружу язычок. Ей было весело. Крупненькая — как меленький мальчик. Радосвета завела колыбельную: «Баю-баюшки-баю,Баю доченьку мою. Горы спят, Ночь веселится, В свете лунном сон струится; Звёзды водят хороводы, Увлекая прочь невзгоды. Баю-баюшки-баю, Баю доченьку мою. Пусть Луна её встречает,Да от навьих защищает, Баю-баюшки-баю, Ерю, доченьку свою". Дочерь уже мирно посапывала, сжавшись калачиком в материнских объятьях. Только ночами она была самой собой. Позже Радосвета начала улавливать сквозь пелену материнских забот завистливые насмешки самок, всегда находивших повод для злорадства: «Ай-ай-ай, родила урода и радуется! Как Яков её сносит!», «Серый, как тлен! Позор какой. Подумаешь, сыновей нарожала. Сколько она его зачать пыталась? Сколько шлялась пустая? А родила в итоге кого? ФУ! Пшик, да и только. Смотреть противно! А дальше тогда что будет?» и проч. Говорили те, у кого не сложилось с детьми. Девочки или мертвецы. Радосвета крепко сцепляла зубы. Она любила горячее мясо и остывшую месть. Ревела ночами всё той же Драгане: — Что мне делать? Я родила и воспитала две дюжины отборных сыновей! Сколько можно затыкать им рты? Неужели чужие ошибки их ничему не учат? — Ты о чём? — Боги карают тех, кто распускает языки. Драгана сумрачно промолчала. Еря ворочалась на её коленях. Радосвета глубоко вдохнула, прикрыла воспалённые глаза. Над их головами шумели клёны, сбрасывая последние листья. — Мне нельзя терять своё положение: ещё немного и Горыныч объявит мне волю. Что, если Еря будет доставлять… неприятности. Я умею растить только сыновей. Я должна заниматься ими. Ты же знаешь… за каждым сильным самцом стоит его мать и жена, — Радосвета ухмыльнулась. — Но у тебя же есть юные ученицы и невестки, не завирайся. Да и сыновья твои чай не младенцы, и девочка помогла тебе выиграть время для того, чтобы поставить на ноги младших. Радосвета взглянула в большие зелёные глазки. В них ещё жил отблеск лазури... — Помоги мне, Драгана. Я не справляюсь. Не могу на неё смотреть. Луна смотрела на них из-за голых ветвей. Ночь выдалась холодной. Клубы пара вылетали из пасти и ноздрей Радосветы. Деревья, казалось, совсем продрогли. Драгана куталась в волчью шубу. Костёр горел совсем слабо. — Тогда так… ты это дитя по-честному выкормишь, выходишь, а дальше тихохонько отстранишься, отречёшься и забудешь. Так? Ты этого хотела? Радосвета медленно кивнула: —Мои сыновья лучшие из лучших. Одни Святогор и Пересвет чего стоят… Я просто не могу расточать силы. Я долго твердила, что она… он не рождается из-за чужеземного имени. Только это их усмиряло. А Якова распаляло. Напомню об этом. Скажу, что из-за этого он так сер. Что правильно поступали матери, не позволявшие дать это имя. Я была слишком щедра и самонадеянна. Скажу, что мне нужно очиститься и приготовиться к следующим сыновьям. — Думаешь, сработает? Глаза Радосветы горели во мраке. Драгана сглотнула: давно пора запомнить, что у этой женщины работает всё. — Может, жертва, которую Луна взяла лишь э-э-э… — Рада, склонив набок голову, с неуверенностью и вопросом глянула на ползающее по камням создание с пухлыми щёчками, — мужское начало. — Ну, знаешь ли, Луна — женщина. Ночь и звёзды, время охоты. Вы, конечно, иначе мыслите. Люди просят детей у Мокоши, а у Зеваны — совсем иных вещей. Луна холодна. Может только на дочерей и способна расщедриться. Этак, ежели прикинуть, больше её ребёнок, нежели Якова. Не сдалась ей детская висюлька, — Драгана обратила лицо к небу. —И впрямь, дочь Луны… Может, она и заберёт её к себе, когда придёт пора? То и будет настоящая жертва. Они помолчали. — Авось и так… Поживём — увидим. Я уж присмотрю за этой рогатой башкой… — Драгана ласково погладила головку с едва-едва приметными рожками. — Да, рогатка? — Её запах учуют. Горыныч не увидит на её счёт пророчества, — Радосвета легонько-легонько отодвинула Ерю от края валуна, чтобы не расшиблась. — Мне придётся её убить. — А может, он увидит. Может, она сама куда-то денется, или с пророчеством повезёт. — Тогда я буду матерью первой самки с иным предназначением… — Именно. Не бери зла на душу. Пусть поживёт. Я всегда хотела с кем-нибудь понянчится, своих-то у меня нет, — Драгана улыбнулась и скорчила Ере забавную рожицу. — Так смешно язык высовывает, шкодливая рожа. Вот ведь рогатка! — они с Радосветой посмеялись. Еря шуршала кленовыми листьями. Радосвета никогда не могла забыть счастья, озарившего Драганино лицо. Она даже не думала, что что-либо может перекрыть вековую печать тоски…* * *
Драгана не рассказывала Ере о том, что родная мать готова её убить, если вдруг обнаружится угроза. Она пыталась придумать отвар, зелье, что угодно, чтобы замаскировать запах. У неё уже был готов план, что делать, если Горыныч не увидит пророчества. Она должна будет лететь через мост в безграничную Правь и просить заступничества у божеств. Странно, глупо, наверняка бесполезно, но больше, чем ничего. Спустя семнадцать лет Драгана готова была саму себя принести в жертву, лишь бы дочь жила. Когда прорезались коренные клыки, и никакие снадобья не помогали, малышка затихала лишь глядя на огромный серп луны. Драгана всегда не могла налюбоваться ею в эти мгновения: в болтах глаз, в широких лунках зрачков блестит лунная дуга, и отражается, троясь, улыбкой на детской рожице. Единственное, что она наверняка могла сделать для Ери — не скрывать от неё остальной доли правды. Конечно, рост, более тонкий хвост, более хрупкие острия и мягкие линии черепа и всего остального тела никуда не девались, но их приписывали уродству. Что с тленного взять? Драгана всегда мечтала о девочке. Сначала, она говорила, что притворяться мальчиком нужно, чтобы в будущем получить пророчество. «Ни одна девочка ещё его не получала, а ты получишь, вот будет весело? Ты у меня такая умница. Тогда все мальчики поймут, какая ты особенная, и ты сможешь выбирать, какой получше». Драгана растила себе девочку. Дети проще взрослых, менее предвзяты, больше похожи между собой во всём. Мальчики и девочки — дружат по интересам, а не по полам. В основном. Рогатка звонко смеялась, не выдавала себя, смирилась с тем, что она при всех других — он, а дома — она. Дети так просто ко всему привыкают, их сложные вопросы закрывает самый простой ответ. Но она начала подрастать. Умнеть. Понимать. Тогда Драгана рассказала про муки Радосветы, и про всё остальное, кроме Луны. У ребёнка и так в голове каша и слишком много незадавшихся родителей — говорить об этом казалось совсем зверским. А уж в понимании, что её ожидает, если пол раскроют, помогать не приходилось. Наблюдательное создание само отлично впитывало происходящее вокруг. Но Драгана продолжала гнуть свою линию, растить дочь. Она верила, старалась верить, что с Ерей ничего не случится, что правда откроется, Еря сможет быть вместе со своим любимым мальчиком, и у неё будут внуки. Но Еря вновь подросла. Как незаметно и скоро растут дети, оказывается, даже свои. Еря переставала вести себя как подобает. Её движения, её речь, вся она — менялись. Наслушавшись историй о любви от няни, лет в семь она рассказывала, что ей очень весело с каким-то мальчиком, с которым они вместе учились. Мальчик испугался, когда Еремей вдруг сказал: теперь ты моя собственность. Драгана хохотала, ждала толковых откровений об отроческой любви. Но их не было. Драгана, наблюдая за ним, смеясь, говорила: — Из тебя вышел бы отличный мальчишка, отличный, — приобнимала двенадцатилетнюю рогатку хвостом, обвивая неокрепший, сомневающийся разум своими доводами. — Так любишь лазать по скалам, так ловко схатываешь уроки о камнях. Тебе идёт. Она шутила. Она и не думала говорить всерьёз. Бывали такие девочки: им не шло беременное брюхо, им только дай — поохотиться. Она шутила. Может, пыталась приободрить, чтобы Еря протянула, чтобы играла в это, не чувстовала себя нелепо, не сожалела об их с Радосветой замысле. Но потом… Драгана начала что-то чувствовать. Они никогда не говорили о таких вещах. Но Еря так… не тянулась к мальчикам. Она словно и дружила с ними… не по тем причинам, по которым дружат. То есть дружила, так, словно возможна дружба между мужчиной и женщиной. Перед тем, как гулять с девочками, так… старалась, так переживала… насколько вообще умела в отрочестве переживать о внешности и запахе. Однажды Еря сидела в своём привычном углу, словно затвердевшая тень. Думала о чём-то своём. Недавно они поругались, потому что Еря начала о самой себе говорить «он». Драгану не просила, но она замечала, чувствовала… всё было неправильно, не так. Что-то было не так, что-то не давало ей спать, и не только общее поведение… что-то, что скрывалось за ним, как за скорлупой, как в дыму. Драгана спросила что-то. Потом, набравшаяся смелости, закипающая от злости, но ещё сдержанно: — Ты, часом, не из этих? — отвращение сочилось, как бы она не скрывала. Еря, казалось, не поняла. Или умело делала вид. В конце концов, кто её родня мать? — Только не в моём доме, — она смотрела на существо, выросшее, вылупившееся из её очаровательной дочурки, диким взглядом. Больше никто об этом не говорил. Драгана не спрашивала: «Нравится тебе кто-нибудь?».* * *
Маленькие змиицы начинали путь во взрослость кто с десяти, кто с двенадцати. Тем, кому не повезло, навёрстывали за год до сезона. В одиннадцать лет Еря слушала о том, как Пламене нравится мальчишка, у которого сильно загибались шипы. Долговязый и, наверное, быстрый. Еря не обратила внимания. Они притаились под дубом в высокой летней траве. На поле летали, играя, мальчишки. Пламена любовалась им, Еря — ей. Рыжие чешуйки и голубые глаза. Несколько месяцев Еря не общалась со своими привычными друзьями, прилипнув к Пламене. Стараясь её впечатлить всеми возможными, любыми приходящими в голову способами. Что нравится ей — Ере тоже, куда она захотела идти — Еря тоже. Пламене очень хотелось узнать, кто нравится Ере, потому что у них с подругой в голове остались одни мальчики, их запахи-голоса, лапы-крылья. Еря вспомнила давнюю историю и соврала во всём. Она даже не понимала, о чём речь, но успела смириться. Когда она была маленькой все дети играли в любовь или испытывали её. Драгана постоянно про неё рассказывала, все были ею одержимы. Еря не чувствовала ничего из рассказов, не понимала того, что видела перед собой. Её пугали влюблённые и девочки, и мальчики. Но ей нужно было найти ответ, и она решила, что любовь — взаимный смех. А потом один всегда подчинятся другому. И, может, у змиев не так, но у Драгана говорила, что хороший муж делает для своей жены всё, но такого очень сложно найти. Еря решила, что мальчик, с которым они сидели рядышком на занятиях, слушая про охоту, самоцветы, историю змиев и постоянно хохотали, мальчик, который не дёргал девочек за хвосты. станет таким, будет делать всё, что она ему скажет. Но он испугался, а Ере стало стыдно… Отношения продлились день. Еря устала притворяться, устала выжимать из себя все соки, а перед прошлыми друзьями ей не хотелось ни в чём притворяться. Еря не задавала себе вопрос: зачем? Пламена просто была крутой. Особенной, более зрелой. С оранжевой чешуёй и голубыми глазами… Еря уже начинала понимать, что ей не нравится девочковсть, навязанная Драганой, содранная с окружающий, сплетённая из историй. Если и нравится, то не на себе. Ере хотелось быть как можно мужественнее ради самой себя. Еря начала понимать, что Драгана многого не договаривала. Понимать, что чувствовали Пламена с подругой. Казалось, что лучше было вечно оставаться в неведении. Одно смешалось с другим, наложилось третье и неосознанное — выгода. Еремей с ужасом рассматривал своё отражение в воде. Мальчики начали мужать и заостряться, а он налился мягкостью. Страшные изгибы тела, истончающийся и удлиняющийся хвост. С округлившимися глазами он крутился, вертелся вокруг себя, не веря, не желая признавать. «Хоть бы все ослепли» — молил он, и изображение расплывалось, грозясь вылиться вместе со слезами вон из глаз. Он хотел быть мужественным, хотел нравиться девочкам. Не хотел быть раскрытым ни перед племенем, ни перед Драганой. Хотел исчезнуть. Храбр, упражняющийся в резких приземлениях неподалёку, невольно стал свидетелем осмотра: «Ну и чудик. Крутится как дурак. Давненько я его не трогал. Пора что ли?» — он хищно щерился, встал в позу перед броском, но, когда Еремей сначала захныкал, потом, едва сдерживаясь, глотая боль, разрыдался, решил повременить и насладиться представлением, подавливая, в свою очередь, дикий смех. Еремей ревел, задрав голову, обвивая себя хвостом. Потом вдруг, вдохнул и умолк. Он медленно посмотрел на воду. Река бежала по долине, уносясь куда-то далеко-далеко, где нет ни змиев, ни людей, — никого. Он встал, роняя слёзы, и засунул голову под воду. Храбр опешил: «Чё в башке у него? Придурошный». Он с интересом наблюдал, как Еремей стоит с головой под водой, а потом резко её выдёргивает, кашляя, а потом дико, безумно улыбаясь, и бежит куда-то. Поймал, как рыбку, какую-то мыслю. Храбр, разумеется, покрался следом. Еремея потряхивало от страха перед будущим и отвращения к самому себе. Тоска душила ржавой цепью. Всё вокруг — мрачное, душное и враждебное. Он не мог отрезать себе лишней плоти. Не мог приделать недостающую. «Я страшнее, чем просто урод» — Еремею хотелось ходить на свидания. «Ошибки надо исправлять» — Еремей представлял себя высоким, сильным от рождения, способным защитить любимую женщину. Представлял, как кромсает свою плоть когтями и остриём. Он хотел быть по-настоящему красивым. «Конечно, богам плевать на какого-то там змия, всем на меня плевать. Мать-сыра ошиблась, Мокошь или кто там напутала — а мне расхлёбывать. Жить с этим? Разбежались». Еремей привык плыть по течению, неосознанно рисковать собой. А прожив в этой шкуре больше года, утвердившись в своей правоте, в своей сущности, начал ждать, что на них всех рухнут родные горы, что Боги от них отрекутся и что угодно ещё, да пусть хоть погаснет навечно свет и все умрут, все-все-все, во всех уголках мира. Но, окунув голову в реку, он вспомнил сначала о Смородине, а затем о том, что ждать дар Мараны — не обязательно. Миновав подножие гор, но не доходя до самых густых лесов, Еремей оказался в месте, куда обычно никто не совался. Здесь и обжилась большая стая волков. Храбр, услышав вой, наконец осознал, куда они залезли. Еремей упрямо пёр на звук: лапы подворачивались и заплетались от страха, крылья со всей дури прижались к телу, стиснулись до скрипа зубы. Когда стая, рыча, появилась на горизонте, вылезая, подобно тараканам, из-за холма и камней, Еремей остановился. В его горле застыли крик и огненный комок. «Тленный, не дури. Больной что ли?» — Храбр, конечно, не боялся волков. Он был достаточно большим и взрослым, чтобы улететь, да ещё и подпалить их. Да и Еремей, стоило признать, тоже. Но он стоял как вкопанный, пока волки двигались на него. Они не любили драконов, потому что залётные подростки иногда отнимали их пищу, а уж стоило навредить ребёнку... Серые, они, скалясь, крались. В грязи оставались следы когтистых лап. Уж не змию было бояться клыков, но животное предчувствие, безжалостность в их круглых глазах и собственная готовность к смерти холодили нутро. Их схожесть с ним. Словно собственная ненависть вырвалась наружу, словно вот-вот сожрёт его с потрохами. Изнутри всё уже обглодано. «Я правда готов?» — «Да». Еремей больше не мог думать. Волки ринулись на Еремея. Храбр вжался в землю. Тленный продолжал стоять. Обоих била крупная дрожь. Храбр понял — не шелохнётся. Псы налетали. Звонкий лязг зубов. Кроваые пасти. Тянется слюна. Выпирают кости, заточенные об кости. Айсберги зубов. Так близко. Храбр пахнул огнём вместо него. Во всю свою мощь. Еремей, почуяв жар, пригнулся. Казалось, сломал себе кости, порвал мышцы. Волки разбежались. Пахло палёной шерстью и плотью. Еремей оглянулся, не увидел никого позади. Он не понимал, что испытывает: облегчение или разочарование. Всё случилось так быстро. Храбр молниеносно ускользнул. Ещё не хватало, чтобы этот недоумок воображал, что он его спас. «Ничего не было. Ничего не было» — Храбр привык к смерти, но сегодня точно увидел её впервые. Его отец был самым старшим после Горыныча. Увидев, как сын влетает в их пещеру с перекошенным лицом, он сразу понял: что-то стряслось. — Храбрик? — глядел на него, уткнувшегося в угол, проскользив по земле. — Сын? — приблизился к нему и мягко боднул в спину. Храбр сдался: — Пап, что бы ты сделал, увидев, как кто-то идёт на смерть? — в его голосе слышалось волнение и раздражение. Такого отец не ожидал, но не растерялся: — Я бы помог ему. Сильные и мудрые всегда должны помогать заблудшим. А уж как приближённый главы, я несу большую ответственность за других. А ты бы помог? Храбр сдержанно кивнул. — Скажи, кто это был, сынок? — спросил отец, подождав. Ответа не последовало. Храбр рваными движениями мотал хвостом, поднимая пыль в воздух. Отец лёг позади него, словно ограждая от всех бед и горестей, пустил тёплый воздух из ноздрей. Щекотный, родной, он всегда успокаивал его многочисленных детей, даже таких проказников, как этот. — Ты можешь не говорить мне, но ты обязан сказать его родителям. Тихо, тайком. Не нужно создавать шума, сынок. Ты уже поступил правильно. Он сейчас в порядке? Вернулся домой? — Он меня не видел. Я сразу сбежал... — Храбр помолчал, обдумывая что-то. — А если его родители не захотят меня слушать? — Храбр восхищался Радосветой и учился у её сыновей, мечтал быть похожим и на отца, и на Якова. — Тебя-то? Кто в здравом уме не станет тебя слушать? — Да. Но может после этого перестанут… Они ничего не сделают, па. А к ведьме я не пойду. — Храбр понял, что прокололся, шипы встали торчком. Старый змий молча кивнул, размышляя. Он был рад, что сын обратил взор к мудрости, а сердце к благородству. — Ты молодец, Храбр. Ты станешь прекрасным змием. Уже становишься. Но ведьма помогала твоей матери, когда та носила тебя, и только представь, как ей будет грустно, если у него всё-таки получится? Она больше не сможет нас лечить, вообще никого. Никто не вылечит мать от горя. Иногда те, кто ничего не значат для нас, очень многое значат для других. Иногда потеря даже самого бесполезного камня в подножье грозит обвалом целой горной цепи. С Драганой наше потомство стало больше выживать, а зубы меньше выпадать. Нам стало проще. Мы стали сильнее. Понимаешь? Закончи начатое, Храбрик.* * *
Храбр прокрался к Драгане ночью, когда Луна насмешливо скалилась в небе, алая и пугающая. Старуха сидела над лучиной и плакала. Храбр едва подавил соблазн ретироваться. — Еремей!!! — Драгана стремглав выскочила наружу, когда он поскрёб остриём хвоста о стену пещерки. — А… вы его что… убили, мелкие злыдни?.. — она-то как раз Храбра умертвила одним взглядом. — Нет! Я наоборот! — он даже запищал, но спохватился, изменился в лице. —Вот ведь безумная… Твой ублюдок себя чуть волкам не скормил. Намеренно. А я их прогнал! Но он не видел меня, так что цыц. Никому не говори. И я не знаю, где он есть, прах на ножках… Драгана закрыла рот рукой, схватилась за сердце. Храбр, склонив голову и прищурившись, решился спросить: — Расскажи, почему он так поступил? Он больной? Она, не глядя, оттолкнула его и помчалась искать Еремея. Храбр, закатив глаза, за ней. Еремей валялся на своём излюбленном обрыве, терзая себя ненавистью и стыдом. Услышав крики Драганы, скорчил недовольную морду. Пропустил мимо ушей раз, два. Три. Сдался на четвёртом. Подойдя к краю, камнем спикировал вниз. Он любил вот так падать с кручи, чувствуя бешеный ветер, свистящий меж рогов, и безумную лёгкость. Храбр впервые увидел его не просто никчёмностью, а чем-то большим: тень, с отблеском серебря, тёмная молния небес, выскочившая от зловещей Луны, обнимающей её багряным оскалом. Потом Храбр часто ходил сюда ночами, поглазеть, как Еремей слетает вниз. Это было его тайное, запретное наслаждение. Он сам не умел вот так, отрешённо, бездумно падать, как осенний лист. Его полёт иной — величественный, уверенный, выверенный и всегда притягивающим взгляды. Под стать ему самому. Еремей летал по наитию, Храбр оттачивал каждый взмах крыла, наклон головы, движение хвоста, но вдали ото всех, чтобы все думали, что он одарённый, думали, что это легко. Сейчас же Храбр подслушивал, притаившись в темноте. — Рогатка. — она старалась держать себя в руках, не срываясь на крик. — Ты чего домой не идёшь? — Ты что, плакала?.. — Еремей подавлял сочувствие. Он уже год не купался, даже в реке Смородине, всё чаще шатался один, сторонясь даже давних друзей. Еремей отверг приличия и здравый смысл. Утонул в себе. С ним было стыдно и жутко стоять рядом. Его тело менялось, ненависть к себе ломила кости, а первая влюблённость снедала разум, отравляла кровь. Еремей создал вокруг себя барьер, ненароком сплетая отвращение и страх. «Что у него в голове?» — никто не знал, чего ожидать от нелюдимого тихони с ровным выражением лица, прячущего глаза как единственное уязвимое место. Камень, поросший мхом. Станет твоей опорой, сломаешь об него ногу? — Еремей. Ты в порядке? — Ты дура? — он уже привык язвить, огрызаться и бранить её, добавляя Драгане причин для рыданий. — Ерюшка… — Иди спать, а, — прорычал сквозь зубы и полетел обратно на свой обрыв, как стрела, запущенная в небо. Всё осточертело. Еремей не знал, что с собой делать, куда вымещать гнев, как разгадать тоску. Внутри крепчали не кристаллы, а желчный яд. — Что с ним? — Храбр впервые за долгое время слышал, как Еремей разговаривает, и перемены его удивили. Злоба и дерзость — не то, чего он ожидал от нюни тленного. Тем более в сторону любимой нянечки. Храбр поразился, вдруг осознав по-настоящему, как много воды утекло с той зимы. — С ней. — Драганин голос заматерел от отчаяния. Храбр не понял. — Это она. Имеешь право знать, кому жизнь спас. Скажешь кому — всё равно, что убьёшь. Чего пялишь? Всем вам сыновей подавай, одной мне девка сгодилась, — она уползла в свою обитель. Храбр остался один.* * *
Храбр продолжал жить, точно ничего не случилось, но, когда кто-то на его глазах решил высказать Еремею про не точенные рога и вонь, грозно шикнул. Еремею было плевать, оскорбляют его или что, в лицо или за спиной — тоже без разницы. Но он поймал в себе проблеск уважения. Спустя время Еремей начал выходить из упадка, взрослея и возвращая жизнь на круги своя, отбрасывая нерешаемые беды до поры до времени. Пусть дерут душу и сердце, но в нём появилось желание умереть чуть достойней. Показать свои глаза. Увидеть подольше мир. Он загадывал, во сколько лет умрёт. В четырнадцать? В семнадцать? Дальше двадцати семи дело не шло. Он не знал, чем заполнить тьму между сегодняшним днём и долгожданным днём смерти. Не было и дня в его жизни без грёз о другом теле. Когда Гроза говорила, что родись она мальчиком — было бы проще, Еремей не знал, что отвечать. Он был свободнее её, и чувствовал вину за то, что не может её поддержать так, как ей нужно. Как вообще нужно? Что им всем делать? Он понимал её, но понимал, что они разные. Что она отличная девчонка, и беда не с ней, а он — должен быть он во всём. Частенько смотрел с завистью на того же Храбра: почему природа дала ему всё и сразу? Даже Пламена начала встречаться с ним. Они планировали, что проведут первый сезон вместе, и, пока Светозар и Ярополк странно переглядывались, Еремей познал новый вкус неприязни. Пытался убедить себя, что всё это глупо и по-детски, но можно ли запретить себе чувствовать? Когда выяснилось, что Еремей разведчик, и что он настолько не в себе, что готов стать человеком, у Драганы отлегло от сердца, она даже встретилась с Радосветой, и давние подруги испили крови турьего телёнка: «За детей!». Наконец-то возможность порадоваться. Еремей из жалкого отребья смог достичь хороших результатов в полёте, в знании змииных историй и неплохо разбирался в нечисти. Он не был наравне со старшими братьями, но, упав в грязь лицом, смог подняться и залезть туда, куда может достать Солнце. Еремей даже не подозревал, как мать радуется, что у него получилось, что он улетает. Радосвета помолилась, чтобы он пристроился где-то далеко-далеко и на веки вечные.* * *
Поведав в общих чертах историю матери и своего рождения, Еремей умолк. Он не мог терпеть груз её знания, груз себя. А уж рассказывать... — Знаешь, Еремей, я всё понимаю, но… пол ведь не ошибка. Почему ты хочешь быть мужчиной? Это всё — предрассудки, вина взрослых, племени. Ты здесь не при чём и не должен страдать из-за них. Разве тебе наоборот не хочется скинуть их воззрения и ожидания, просто быть собой, не оглядываясь? — Ты не всё поняла. Ты… я ведь был влюблён в девчонку. Не знаю, понимаешь ли столь низменные чувства, но, извини за откровенность, мне кажется я в отрочестве смотрел едва ли не на каждую встречную с постыдными мыслями. Пусть мы и были не в детородном возрасте, но некоторые телесные ощущения… они ведь появляются раньше. У змиев так... Короче, явная несостыковка. И слишком много совпадений. Рия побагровела и, опустив лицо, заправила прядку за ушко. На такие заявления у неё ответа не находилось. Голова гудела от противоречий, от совершенно новых идей и чувств. — Забей. Извини за всё это, — Еремей не знал, почему решил открыться настолько глубоко. — Утром отправимся к людям. Я не хотел к ним примыкать. Ну знаешь, в их природе змиев освежевать, а не обращать в своих мужей. Но, думаю, Людмиле нужна подружка… Может, найдём тебе родную человеческую вещицу заодно, — Еремей обернулся и постарался улыбнуться так, словно ничего не случилось. Но Рия не могла смотреть на неё спокойно. Она не понимала, что таится в её в голове. Она была напугана. «Мне кажется, она запуталась. И я так этого не оставлю. Разве можно бегать и помогать всем подряд, когда сама нуждаешься в помощи? Я хотя бы понимаю, что у меня неприятности, а она…» — Рия резко отвернулась от Ери, не в силах смотреть ей в глаза. «Я ей противен. Ну конечно» — Еремей отправился делать для Рии укрытие на ночь, оставив её с Сивкой. — Ну что, Бурка-каурка, ты знал? Конь кивнул. — Ну да. Она ж на тебе сидит… О чём я вообще думаю! — Рия встряхнула голову, выметая нежеланные мысли. Её очень обеспокоили слова о влюблённости. — Если она любила змииц. То она и в этом теле их любит, в человечьем? В-влечение… оно меняется с телом или... складывается? Я никогда никого не любила. Ну. В таком смысле. Не в родственном… «Расскажи это Яге» — Сивка насмешливо фыркнул. Рия на взводе была точно суетливый воробушек, скачущий из стороны в сторону. Она ему нравилась: в её голубых глазах виднелся проблеск мудрости. Единственная, кто не стал подыгрывать Еремею в сумасшествии. Сивка определённо стоял на её стороне. «Если она поможет ему признать, что он — женщина, найду Златогривку. Её спина давно пустует, а сваха-то я отличная» — он смотрел, как Еремей устраивает шалашик для Рии, уже клюющей носом. — А ты где будешь спать? — Рия бросила беспокойный взгляд на Еремея, поправляя разлохматившиеся локоны, чтобы заплести косу перед сном. — Сивка очень мягкий и тёплый, — Еремей бестолково выправил еловую ветку, сделав последний штрих, и отошёл, пряча хмурый лик. — Ах да. Спасибо, — Рия неловко забралась внутрь и мгновенно угнездилась. Еремей уснул, слушая её тёплое похрапывание.* * *
— Люда, никак твой Еремей скачет! — крикнул пастух Людмиле, работавшей в поле вместе с остальными женщинами. Еремей и впрямь скакал — уставший от недосыпа, с тёмными кругами под глазами, опухший и (не)много злой. Но Людмила думала только о его зелёных очах, всматривалась в них, улыбаясь во всё лицо. Даже не заметила сначала, что его обнимают чьи-то тёмные руки, а за спиной виднеется копна оранжевых волос. — Люд, кто эт с ним? — невестка положила сильную руку ей на плечо. Люда сделала рукой козырёк, приподняв очелье с платком, прищурила глаза, пытаясь разглядеть, чьи босые! ножки стучали по бокам жеребца. Еремей подъехал прямо к ним. Махнул рукой в знак приветствия, пришибленно улыбнулся. По взгляду пастуха Люда уже поняла, что за его спиной сидит некто необыкновенная. Еремей спрыгнул, немного согнув колени, и двумя руками подхватил соскользнувшую девушку, дабы та не упала. Её голые ноги мягко соприкоснулись землёй и слились с ней, а ноготки посверкивали, точно камушки. Они чувствовали себя неловко, но, очевидно, уже знали друг друга. Все женщины стояли, разинув рты. Какая-то девчонка побежала звать остальных. — Здравствуйте все. Это Рия. Я путешествовал. А её род умер от мора, а тётушка, жившая в другой верви, очень стара, а само село маленько... Короче, она попросилась со мной. Сюда. Вот. Все слушали его, и Еремей краснел, чувствуя кожей взгляды полные внимания и любопытства. Рия положила руку ему на плечо, вышла вперёд, не убирая её, и просто сверкнула зубами. Ей было страшно, Еремей даже сквозь рубашку чувствовал, сколь холодна её ладонь. Осторожно положил свою руку поверх её. Рия без особых усилий завоевала всех своим обаянием. Пока Люда, смятённая, стояла, сжимая Будивою предплечье до синяков, Белогуб и остальные приветствовали её, уже предполагали пиршество, а холостые мужи так и вовсе ликовали, сопернически переглядываясь. — Тихо-тихо, не напирайте, не шумите, ей многое пришлось пережить, и она сильно волнуется. Да-да, благословлена Солнцем, поэтому кожа темна, а волосы цвета закатного неба. Да, она здорова. Да, всё благодаря Солнцу. Ага. Ромашковый чай? — Еремей оглянулся на Рию, вновь спрятавшуюся за ним. Кивнула, уже бледная. — Было бы очень мило. Спасибо большое. Спасибо. А где Люда? — спросил Еремей, когда они двинулись сквозь толпу за радушной Искрой, предложившей чай. — Была где-то здесь, — отозвалась Искра. Людмила провожала их взглядом, до сих пор держась за Будивоя. Она смотрела, как все поражаются Рие, благоговея, восхищаясь и ужасаясь её «солнечной» коже, точно светящейся изнутри. Впитывала каждое движение Еремея относительно неё. Он кружился вокруг, оберегал, как живой щит, потому что кожа «Рии» бледнела, потрясывались руки, едва слушались нетвёрдые ноги. Еремей оглядывался, спрашивал, она видела по губам, где же Люда. Только это не позволило ей выйти из себя. «А мы, а к нам зайдёшь? А с кем она будет жить? Пока в третьей бане» — гудел народ. — Кстати, Белогуб, — ограждая собой Рию, Еремей окликнул волхва, на сей раз державшего себя в руках, несмотря на то, что Рия явно его потрясла. — Если предложение в силе, то… я был бы не против остаться, — он издал сдавленный смешок. Белогуб заметно удивился, но затем улыбнулся, преисполненный ехидного самодовольства вперемешку со старческой весёлостью при виде румяной молодости. Охотно кивнул. — Женщины, Еремей, лечат душу, — Белогуб подмигнул Рие, но она не заметила, а Еремею было не до того — напирала толпа. Но страх, что старейшины их осудят, а люди не примут, потихоньку улетучивался.* * *
Рия не могла отойти от припадка с час. Искра в недоумении и суеверном страхе смотрела на неё, задыхающуюся, с отлившей от лица кровью. Она хваталась за Еремея, как утопающая, пытаясь дышать ровнее, и бормотала: «я умираю, умираю» таким голосом, что мурашки бегали по рукам и спине. Искра ей верила, и, если бы не Еремей, давно подняла бы переполох. Людмила, заглянув в дом, поняла, что сейчас лучше не входить. Во-первых, её пугало состояние гостьи, во-вторых, раздражало, как крутится вокруг неё мать. Словного одного Еремея и всей общины оказалось недостаточно. — Будивой, они что, с ума все посходили? Что за помешательство? Она им и слова не сказала, а они уже от удовольствия кипятком писают… — Людмила, негодуя, заламывала и расчёсывала руки. — Ты вообще видел их? Как они друг на друга смотрят? Стараются не встречаться взглядами, но… Я не понимаю! Когда, как, ОТКУДА он её взял? Где он так по лесу шлялся, что нашёл девушку?! Как ему могли её доверить, как она могла ему довериться?! Чужачка чужаку. И теперь он, ради неё, неё, остаётся жить здесь. С ней! Его ведь поселят с ней. При мне он был непреклонен, но вот, вот и всё, — она запиналась, захлёбывалась от чувств. — Я вовсе не удивлён. Он превращает кровь в огонь, общается с банниками и как нечего делать идёт в лес навстречу нечисти. Вот его судьба и столкнула с подругой под стать. Может, она тебе тоже понравится. Дай ей возможность. — Она мне итак нравится. Не имею ничего против. Но почему? Почему её кожа, тёмная, нечеловеческая — хороша, а моя — нет. Может, она тоже больна? Почему это вдруг её благословило солнце? — Людмила усмехнулась. — Разве мы можем знать наверняка? А глаза, ты видел её глаза? Голубые, с синими ободками, они прямо-таки горят, пылают! — Она красива, как красивы заморские чудеса. Глаза напуганные. Нашла к кому ревновать. Оставь это, Люда. Еремей просто нашёл одинокую, родственную душу и помогает ей, как помог бы любой другой, как помогает тебе, как помог с Верлиокой и Обменышем. Не преувеличивай. Люда опешила. — Я? Ревную? Я? Да как ты… да что!.. Нет. — она сомкнула руки на груди и отвернулась, надувшись, как всегда делала в детстве. Будивой рассмеялся и облапил сестру со спины, приподняв над землёй. Она не выстояла и прыснула. — Всё будет хорошо, сестричка. Познакомься с Рией, объяснись с Еремеем. — Объясниться в чём? — Люд. Ну не дури, ну, — он с ухмылкой похлопал её по плечу. Людмила тяжело вздохнула, обняла себя и сжалась, смотря вдаль, словно могла где-то там, среди облаков, увидеть своё будущее, исход всего. — Ничего ты не смыслишь. Разве не видел, как он на неё смотрит? — Мне достаточно того, как на него смотришь ты. Люда зардела. — Мы едва знакомы. — Как это? Ты с этим беспамятным созданием знакома дольше всех, — он подмигнул ей, и, цокнув языком, пошёл к жене и детям. Людмила, глядя ему вослед, думала, что тоже хочет вот так, встречать и возвращаться. Перестать быть бременем и стать опорой… Полноценной. Долгожданной. Единственной.* * *
Еремей нашёл Людмилу позади землянки. Рия успокоилась, Искра отпаивала её чаем. Люда сидела, тиская псёнку, и будто ждала его. Еремей шарахнулся, увидев собаку. Людмила прогнала её, отметив не без удивления: на медведя идёт, а на собак косится. — Привет. Извини, что свалились как снег на голову, мать заморочили всю. Ты чего в собственный дом нейдёшь? — Кто она, Еремей? — Людмила испытующе заглядывала в вязкие зеницы. — Рия. Людмила, не в силах терпеть, отвернулась. Глаза заблестели, в них так и загорелся, отразившись, огонь и злато её локонов. А как он тянет это Р? Но он, очевидно, ещё и сам ничего не понял. Не хочет понимать. «Всё-таки с памятью ему ещё что-то да отщибло…» — Людмиле захотелось подозвать собак да побольше, но она постаралась успокоиться. — Думаю, вы подружитесь. У неё тоже было нелёгкое детство. Ей самой тяжело об этом рассказывать, так что буду в роли гонца. Людмила покосилась на Еремея. Её карие глаза были неожиданно темны, похожи на зыбкую землю. Упадёшь — и прямиком в жуткие кручи. Кручи, где колосится животворящая рожь. Еремей наконец расслабился. — Её родители, огонь им попутным ветром, были довольно суровы и держали слабую девочку дома, взаперти. Всю жизнь, — он помолчал, чтобы до Людмилы дошёл смысл слов. — Кормили сырыми зёрнами. А теперь, когда их скосил мор, весь равнодушный род, она скитается одна-одинёшенька, неприкаянная. Ты не обязана с ней дружить. Но я ей вроде как помогаю. И она мне. Без семьи ведь как без памяти. Ей пришлось и подругу свою покинуть, и родную землю, каждый дорогой сердцу цветок оставить позади. Людмила молча слушала. — Зачем они её запирали? Из-за припадков? — Нет. Ну то есть… боялись, как бы её не украли. Им нравилось обладать ею. Вместо того, чтобы научить себя защищать, замуровали. — А голодом морить зачем? Еремей пожал плечами. — Иногда подруга помогала ей сбежать, чтобы она покушала как следует… А теперь, может, сыграем? — он показал жалейку, и Люда согласно кивнула. Рия, слыша гнусавый плач брёлки, окончательно успокоилась и смогла внятно поговорить с Искрой и подоспевшим Милонегом. Последнему новоявленная гостья пришлась не слишком по душе, но Рия ничем ему не угрожала, и, придя в себя, быстренько наверстала упущенное, принявшись помогать им по дому и очаровывать их рассказами. Мать Обменыша пришла на звук жалейки и сказала Еремею, что девушку можно заселять в баню. Она лично всё обустроила вместе с детьми. — Белогуб наказал и тебе постелить. Ходит весь, как птица перекормленная. Уже готов в мужи обращать. — Еремей, вы что, будете спать вместе с ней? — Людмилины глаза выросли до размеров блюдца. — Ну, выходит, что так, — Еремей вспомнил, как ему приходилось спать в длинных пещерах с кучей народу, как ему мешали спать его старшие братья, а потом пускали слухи, что он невоспитанный наглец и вечно оказывается на пути. Обычно дело было суровыми зимними ночами, когда они собирались все вместе под первородным огнём, чтобы согреться. Хотелось ли ему спать с кем-либо в одном помещении? Не особо. Но иногда ему хотелось уснуть у Драганы под боком, как в детстве. У Людмилы вытянулось лицо, но, вспомнив познания Еремея о месячных, она быстро оправилась: — Еремей. Все подумают, что вы с ней разделяете ложе. Как мужчина и женщина. У Еремея медленно, но необратимо защипало всё лицо, вплоть до ушей. Ему чудилось, что его волосы и кожа на голове горят. — Давай ты переночуешь у нас, тебе же не впервой. — Но я не могу оставить её одну. У Люды дёрнулся глаз. — Тогда она у нас, а ты в бане. С нами же её оставлять не страшно? Заодно и познакомимся.* * *
Еремей вышел поутру из мовницы, потягиваясь всем телом, разминаясь, зевая до щелчка в челюсти. Люди вылезали из своих домиков, щуря глаза на ярком рассветном солнце, и тёрли руки, как сонные мухи, предвкушая очередной нелёгкий день, полный забот до краёв. Еремей волочился средь зелёно-бежевых крыш, и влажная трава омывала, щекоча, его стопы, отчего он чихал на разрыв, окончательно будя заспавшихся. Рие Людмила весьма и весьма понравилась, особенно глаза: словно кору тёмного дерева осыпали позолотой. Она была статной, настоящей красной дивчинкой, с широкой костью, налитой крепостью и силой, с низким голосом, который, когда она пела, затапливая очаг, готовя или заплетая себе косу для удобства, брался за душу смертельной хваткой — мясистый, насыщенный и густой. Рия о подобном и не грезила. Голос выходил из Людмилы, как деревья вырастают из земли; великовозрастные дубравы и берёзовые рощи, уверенно пустившие корни в недрах Матери. Если бы не кожная болезнь, подумала Рия, она была бы самой прекрасной женщиной, какую ей только довелось увидеть. Пятна, подобно цепям, сковывали её душу. Только забывшись Люда становилась самой собой. «В здоровом теле здоровый дух, да?» — Рия любовалась труженицей едва знакомой, но рядом с которой быстро становилось уютно, безо всяких уловок и врождённых чар. Еремей, постучав, открыл дверь и застал Рию и Людмилу бок о бок, неловко вглядывающихся подруга в подружку, занятых какой-то рубахой. Небо и земля пытаются найти общий язык. И Еремей знал, что найдут, чувстовал родство между ними. Они обе хранили в себе огонь: Рия держала снаружи, Людмила таила внутри. Вот и он — в пронырливых искорках, взорвавшихся, стоило ей поднять взгляд. Еремею под её взглядом становилось неловко. Рия же сразу заметила, как плечи Людмилы расправились, вытянулась шея и выпрямилась спина, словно кто-то легонько потянул за подвязанную к темечку нить. Из богатых лёгких вышла накопленная тяжесть. Люда и думать забыла о своём недуге, о Рие, сидящей рядом, обо всей суете жизни. Если б дом сейчас снёс ураган, она бы и на то плюнула. — Как спалось? Чем занимаетесь? — Еремей стоял рядышком, в уголочке, с благодарностью приняв от Искры кусок засохшего хлеба. Рия отметила, что Еря похожа на грибок. Растёт, прячется средь зелени и ветвей, вроде бы неприметная, а как разглядишь, остаётся только гадать — яд али жизнь. А может, и на мох похож. Обволакивает собой пенёк, и тоже вроде бы сливается, срастается с окружающим миром. Но Рия никогда не забудет, как впервые нашла гриб, тронула гладкую, влажную ножку, вдохнула ни на что не похожий запах, никогда не забудет, как впервые вложила ладонь в мягкую прохладу мха, как провалились стопы в податливую зелень. С какой лёгкостью отлетают шляпки под напором ноги. Рия всматривалась в зелёные радужки Ериных глаз, посеревших в тусклом свете внутри землянки. Еря рассматривала узоры на вороте, смущённо распиналась в благодарностях, щупая ткань, заметно растрогалась от того, что Людмила заморочилась с косым воротом, не присущим для их мест. Рия мало понимала, откуда Яга достала косоворотку, но люди восприняли её как особенность забытого Еремеем родного племени. — Может, эти узоры подпитывают огонь, — Люда разглаживала мягкую материю, которую мать берегла для дочери. Благодаря нежной ткани болячки меньше натирались, и, хотелось верить, меньше появлялись новые. Людмила каждый день выкраивала время, вышивала узорчики, напрягая глаза даже в темноте, при слабом свете лучинки. Увлечённая, заворожённая. Её лучшая работа за несколько лет. Она смотрела на то, как Еремей верит в руках обновку, точно ребёнок, впервые осознавший значимость одежды, и чувствовала, как по венкам души растекается вдохновение. Люда всю себя посвящала рукоделиям, и вышивка была её любимой частью, так что даже недоделанная рубаха выглядела бесподобно. «На мне природа отыгралась, так и я тоже не лыком шитая» — сообщила она Рие, смеясь. — Природа знает толк в шутках, — Еремей невесело ухмыльнулся. — Никогда не угадаешь замысел, да? Вот бы спросить у Перуна, правда ли способны узоры сделать огонь жарче. — Мы разгадываем его, пробуя и ошибаясь. Иначе зачем нужна жизнь? А для вопросов есть волхвы и капища, — Людмила нагнулась и тронула плечо Еремея. — Неужели ты ничего не помнишь про это? — А может примеришь! Так хочется посмотреть на Людмилину работу в деле, уверена, тебе безумно пойдёт! — Рия всплеснула руками. Ни про Матерь-землю, ни про Перуна ей слушать не хотелось, а уж тем более смотреть, как Людмила выводит Ерю на тонкий лёд. — Думаешь? — щёки Еремея слегка порозовели. — Уверена! Рия не сомневалась, что мозоли Людмила натёрла не только на руках, но и в голове, крутя так и эдак образ Ери. Она уже прознала про склонность людей к сватовству, так что, заметив, каким взглядом Искра окутывает сценку между дочкой и «каженником», без затруднений всё поняла. «Ну разумеется. А Еря, наивняк, первый раз в люди вышла» — Рия гадала, что ей придётся наговорить, чтобы снизить потери с обеих сторон, но тут в дверь постучали. Белогуб и старейшины пришли переговорить с Еремеем по поводу его обращения в мужа. Он попытался улыбнуться, но получилась какая-то сморщенная прямая полоса, слишком смело заявлявшая о его нежелании участвовать в разговоре и в кого-то обращаться. Взгляд, кинутый напоследок Рие, кричал о безысходности. — Людмила, а как насчёт женщин? Рано говорить, но я же неприкаянная. — Ничего страшного, — Людмила с нежностью улыбнулась. — Ну, я такого не видела. Только при женитьбе. Да и не то что бы часто хаживали чужаки. А ты, ма, ведаешь? Искра отрицательно покрутила головой. До Рии ей особого дела не было. У её дочери есть без одного дня жених! И от хвори излечит и вообще, и даже подругу ей сообразил. Шустрый малый с замедленными повадками. Впервые в жизни Искра верила в будущее единственной дочери и наследницы, многострадальной кровиночки. Наконец-то она обзаведётся собственным кровом, народит внучат. А как она любовно вышивает символы на рубахе для своего воздыхателя? А какие они вдвоём скромненькие, неловкие, что дети малые? «Болезная у них, всё-таки, намечается компания. Моя девочка с кожей, эта красавица с душой, да и внешне непонятно кто, а третий и вовсе беспамятный. К слову…» — А ты чего, душенька, босиком ходишь? Этот что ль тебя научил? — она кивнула в сторону входа. Ей нужно было понимать, что за дикие нравы у будущего зятька. Рия посмотрела на свои ноженьки, словно проверяя, действительно ли они босы. Людмила поморщилась, точно от укола. — Нет, на самом деле. Но мыслим мы схоже, — Рия улыбнулась слегка неловко и попыталась скрыть ноги подолом. Людмила выдохнула и помотала головой: — Смотри не застудись, — уголки её губ поднялись сами собой. Ей хотелось называть эту девушку подругой. Хотелось стать ею для неё.* * *
Люда рубила дрова, а Рия сидела рядышком, и люди смотрели на неё немного издалека, выглядывая друг у друга из-за спин, просили что-нибудь спеть. Она нехотя повиновалась. Пение всегда успокаивало. Люда аж выронила топорик, услышав её голосок, струящийся и тонкий, что кожа на запястье, он летел высоко-высоко, дальше самого неба. Рия заметила её взгляд и рукой пригласила спеть вместе. Люда не посмела отказать. Их голоса – толстые корни вековой берёзы и потоки быстротечного весеннего воздуха, — слились в косу, тугую, волнистую и длинную, уходящую за горизонт. Сверкающая река с грозным течением. Еремей остолбенел на полпути к Капищу, а за ним и остальные мужи. Он не мог дышать. Белогуб покровительственно похлопал по спине: — Хороши девчонки. Пусть себе поют. Сейчас мы испросим у Богов позволения принять тебя в племя, чтобы потом не было неожиданностей, а они пусть умилостивят их песней. Разве можно под такое кого-то отвергнуть? Люда и Рия пели о своём доме: о синих водах и сочных яблоках, о матери, что всегда ждёт, укрывая от ненастий и птицах, уносящих горести на могучих белых крылах. Люда и подумать не могла, что у сдержанной и пугливой Рии внутри живёт такой неописуемый дар. Людмила точно ожидала наступить в небольшую выемку на дороге, а упала в бездонный овраг, такой глубины чувства открывал Риин голос, захлёстывая волной. Рия только сильнее проникалась к Людмиле, вслушиваясь в ладно взятые низы и умело покорённые верха, восхищаясь, сколь осторожно пристраивает свой голос к чужому, как волнительно он вздрагивает, когда Людмила поёт про братьев и жалейку, влекущую во снах прямо по воде, усыпанной лунной пылью. Рия впервые пела вместе с кем-то. Увлечённые пением, подруги даже не заметили, как к голосам пристроились чужие, как женщины, растроганные, старые и младые, создали чудесный хор, подспорье для их голосов. Женщины смеялись, улыбались во весь рот, и внутри Рии всё ликовало, несмотря на щекочущий сердце страх. Птички, щебечущие на деревьях, услышав её трель, спустились с веточек — закачались зеленеющие почки. Захлопали крылышки, и Рия, не сбиваясь, вытянула руки — на них опустились невесомые лапки. Птицы летали над женскими головами, прыгали возле ног, и Рия вдруг поняла, что счастлива.* * *
После прогулки и работы у Рии разболелась голова, и Люда заварила рябиновый чай. Рия думала, что боль приключилась от сожалений: что же мешало ей выйти и спеть вместе с женщинами в прежней общине? Её горло перехватывал ужас, а потом — везде мерещился Кощей, его жирный, скользящий по спине взгляд. Мёртвые птички в саду. Она думала: отчего ей не подпевала Лыбедь? Отчего так сурово учила петь Стратим? Рия любила пение вопреки, а не благодаря ей. Хотелось отвлечься от самой себя. — Люда, Еремей много о тебе рассказывал, — Рия с усердием проминала виски, стараясь не давать боли повлиять на настроение. Только в человеческом теле, при разделении волшебства с пером, хвори, хоть и пустяковые, начали одолевать её. — Правда? — Люда заметно оживилась. После пения и возни по хозяйству она вся измоталась и вспотела. Рия притягивала очень много внимания, отчего даже ей, непричастной, становилось неловко. Почему бы не порадовать её? Тем более, ложь и правда понятия растяжимые. — А-то. Он говорит, ты очень стойкая, редкой красоты девица, — Рия сузила глазки, точно от удовольствия. — Расспрашивал меня о последней капельке крови для лекарства, но тут я ему ничем помочь, к сожалению, не смогла. И она говорила и говорила, передавала из уст в уста всю ту располагающую похвальбу, которую изложил Еремей на досуге. Подумаешь, слегка приукрасила, внесла пару личных наблюдений. Зато на щеках Людмилы вновь распустился дивный шиповник, и улыбалась она, помешивая рябиновый отвар, так, что лицо трескалось. Рия осталась довольна результатом. Она привыкла окружать себя подтянутыми уголками губ наряду с гирляндами с фонариками блестящих зубов. Порой и пагубную новость Рия умела изложить как вполне сносную. Преувеличивая, она не считала, что врёт, в конце концов всё должно быть с размахом. Никакой позолоты — всё из чистого золота.* * *
Тем временем, люди готовились к принятию нового члена верви. Еремей успел зарекомендовать себя надёжным человеком, и за него зарекались лучшие из племени, от Белогуба до братьев Милонеговичей. К тому же, Рию они восприняли как некое подношение, что он или сами Боги через него даровали племени. Народ обсуждал грядущие перемены, кто что приготовит на пир, а дети особенно радовались предстоящему торжеству и продумывали игры наперёд, намереваясь внушить Еремею, что это особо важные обряды. Белогуб получил от Богов разрешение, вместе со старейшинами преподнеся каждой и каждому небольшую бескровную требу, приготовленную теми родами, что успели пообщаться с Еремеем и дали за него слово, и заговорённую самим волхвом. — Ты, Еремей, уже прошёл обряд перерождения в лесу, теперь надобно обзавестись достойной кровавой жертвой и избрать день. Задумайся как следует. Ты должен выбрать помощника на охоту и помощницу, которая смастерит подобающую одёжу. Еремею не пришлось ломать голову — ему очень повезло с Людмилой и Будивоем. А вот с днём и жертвой придётся повозиться. Он глянул на белое, замутнённое дневным светом пятно растущей луны. «Когда на небе появится половина Луны, в Смежных горах начнут праздновать ночь трёх лун. Самое время поиграться с огнём» — Еремей заметно приободрился и полетел к подругам. Ему очень нравилось гарцевать человеческими ногами, отскакивая от земли, но люди начинали странно коситься… Застал всех на улице. Будивой и Мстислав с семьями как раз знакомились с Рией, держась от неё на почтительном расстоянии и по мере сил стараясь не забывать, насколько хрупок её покой. — Добрый день, — Еремей взмахнул рукой и подошёл к Рие, облегчённо выдохнувшей про себя. Будивой и Мстислав казались пугающими, особенно когда стояли вместе и смеялись, размахивая руками-вёслами. — Мне сказали найти себе помощников. — А мы тебя как раз с этим и поджидаем, — Людмила выглянула из-за Рии. Она распустила волосы, и они водопадом стекали с головы. — Ты точно выберешь Будивоя. Но кто вторая? — Я надеялся, что ты согласишься. Тем более, та рубашка, — Еремей растерялся. Людмила улыбнулась до ушей, выскочила вперёд и обняла его со всей силы. — Вот увидишь, я такой пояс к ней сошью! Все навек запомнят, — она, хлопая в ладоши, ускакала в дом. У неё уже был хитрый план на изнанке пояса сделать вышивку в образе змия, приговаривая особливые словечки. Еремей сообщил всем, какой выбрал день. — Почему? — Бажена, жена Будивоя, склонила голову. — Увидишь. Но есть она загвоздка. Будивой вопросительно глянул на него. — Нам нужно убить тура. Будивой оскалился и невзначай напряг руки, сложенные на груди, показав бугры мышц. — Эх ты, лишь бы покрасоваться, — шутливо упрекнула Бажена. — А тебя, Рия, берусь учить уму-разуму я. С матушкой Искрой, ясен пень. Вмиг жениха сыщем! Я думаю на юного гончара. Видела бы ты, Рия, его тонкие пальцы! Будивой расхохотался и легонько подтолкнул её, и Бажена метнула в него мимолётный влюблённый взгляд. Рия шустро спряталась за Еремея. Многие переглянулись. — Она итак слишком часто меняет семьи, — вступился Еремей. — Всё успеется. — Не переживай, Рия, он очень славный. Тот, кто так бережно обращается с глиной никогда не позволит треснуть женскому сердцу, — Бажена сделала к ней шаг. Не часто выпадал случай, когда Рия не знала, что сказать. Её начинал душить ужас. — Если она начнёт кого-то стеснять, переберётся ко мне, — Еремей оглянулся на Рию, окаменевшую за его спиной. Она робко кивнула. Отдельная история выходила со строительством жилища. Еремей и мужи в тот же день начали подготавливать углубление под полуземлянку, знатоки пошли осматривать примеченные под сруб осины. Предстояло их срубить, снять кору и высушить на солнце. Жильё подразумевалось небольшим, для холостяка и его каменки. Однако поселение разделилось: одни прочили ему в жёны Людмилу, от которой, разумеется, никто детей не захочет, вторые, под предводительством Белогуба, сватали Рию. Сплетни разлетались быстро — люди смаковали любую новость, а здесь было куда разойтись. Два новых ростка за одну весну — недурное начало года.
