принятие
heroin — lana del rey
07.11 жидкий смех. он затекает в уши сам, мне вовсе этого не хочется. мои глаза открыты, но все что я вижу — фиолетовый силуэт. он говорит что-то невнятное, вероятно не мне вовсе. — поговори со мной, помоги мне. — отчетливый стон висящей надо мной тени. а дальше — новая порция непонятных бормотаний, которые похожи на безумие, которые капают в мои уши. я пытаюсь трясти голосов, но волосы будто затянули узлом, привязав к подушке. сердце начинает жечь. словно кровавые извилины сейчас вылезут наружу. под крики силуэта, оранжировку в виде бешеного стука сердца, я начинаю слышать в сумасшедших стонах знакомый голос. мольба, словно издающий ее находится совсем рядом. я бегаю по комнате взглядом, различая в незнакомце, что парит надо мной, Юнхо. 23.03 мне будто разрезали глаза, а лучше бы артерии. я бегу по несчастной слякотной улице, в который раз оступаюсь, в который раз шагаю в лужу. глаза. я боле не понимаю происходящего. огни, размывающиеся то ли из-за дождя, то ли из-за зрения, машины чуть слышно пересекают улицу, а я уже стою. руки ползут по карманам толстовки: ключи, кошелёк с банковскими картами, все то, чем можно порезаться только в теории, а если попробовать? такая ломка. сколько лет я этого не вытворял с собой? да, я о***
зачем?
зачем убиваться?
ты трус.
и к чему так стараться?
молчишь,
и грядущие слёзы…
бегут,
не смотря на морозы.
ресницы
сжимаются коркой,
а ты
чёрным цветом исчеркан.
ручей очень сладких желанных гостей
бежит по лицу, не жалея костей.
и ты, словно кот, обходя королей;
с кровавым запястьем сорвался с цепей.
уставшие мыслями о геноциде,
сжимают два горла птенцов нерожденных,
и ищут таких же скупых, убежденных.
четыре руки, что погрязли в обиде.
весь спектр оттенков,
свободы и воли,
уплыл как ручей,
без тоски и без боли.
копал под себя,
продолжал неустанно.
кусками рубя,
чувств ужасных фонтаны.
разрезал и мысли себе на куски,
как будто являлся зажатым в тиски.
если отрыв от поколений
даёт тебе немного сил.
то сделай так, как не умеешь,
как сам себя ты не просил.
прозрачная река,
ещё зелёный мир твой.
самонадеян ты и вечно одинок.
и скован на века:
в объятиях другой, рой
ярких пчёл тебя проносит в уголок.
закрыты веки, и глаза остыли.
остыли от пустых, носящихся людей.
людей, идей и звёзд… они уплыли.
так медленно окутывает тело канитель.
и растекаются по поднебесью облака,
их еле видно, как и твои чувства,
но они есть, присутствуют пока.
все можно изменить, ведь жизнь — искусство.
такой же мягкий снег,
но тёплые ладони,
которые пленяют щеки жилками.
все тот же брег,
и ледяные кроны,
осушенных деревьев, задушенных твоими же «квадратными» пожитками.
но кажется ещё я дальше ухожу
и спотыкаюсь о свои же острые осколки.
ключи оставлю, на комод их положу.
чай на столе и телефонные обломки.
ковёр замялся, приоткрыты двери,
но ты все ещё спишь, в кошмарном сне меня встречая.
и кот заждался теплоты после ночной метели,
тихо сопя и одиночество с утра вдыхая.
смята постель,
с которой я, собравшись,
слетел с петель
и с твоих глаз уставших.
прости меня, но строить больше сказки
я не могу.
и точно тебе глазки
я приоткрою, снова убегу,
когда скачусь к огласке.
«прости меня» не напишу я на снегу.
лестница вечной, тянущейся бездной,
уносится в кювет. в объятья безвозмездной
и ноющей любви, что будто бесполезна,
что тянется ко мне.
целует, топит медленно, теряется во мгле.
и кот сидит и ждёт,
как будто я вернусь.
он для тебя — как гнёт,
напоминание, импульс.
спокойно гладишь, в тишине,
его пушистый хвост.
ещё ты вспомнишь обо мне,
хрустит сахарный хворост.
воспоминания с тобой настолько хороши,
«сладкая вата так нежна. мне ушко почеши.»
***
остался лишь день предновогодней суеты, который также быстро рассыпется по времени. часы бьют полночь, но завтра, в детский праздник надежд, полночь обещает быть волшебной? каждый год обещает. потертые фуршеты прячутся по полкам, сравнимо с людьми, что спрятались в собственных снах. Юнхо чиркает в своём блокноте, выводя неаккуратные буквы, что вылетают в порыве вдохновения.сухо раздаётся выстрел,
мимо пролетают мысли.
испугались вы.
шоркают сухие листья,
ловят радость бескорыстно.
перейдём на ты?
ищет совесть,
птиц облезлых,
сидя на столе.
умер то есть,
бесполезный,
сырость на крыле.
ты полжизни разрывался
на мечты других,
очень долго закрывался
от идей ночных.
послушай, ты так падок на ученья,
но сам ведь, до сих пор, настолько пуст.
порядку, что внутри, придай значения.
не убивай остатки своих чувств.
ты вроде бы устал,
но так упорен,
ты нежно растекаешься в ночи.
к корням копал,
когда был взор зашторен,
но сам себе ты повторял: «молчи».
ты наблюдал
за ростом, за покоем,
в окна влетал,
ведь кто-то был расстроен,
но самому позволить несерьёзность,
было за гранью; уплыла бы грозность.
хранил в себе накопленность-нервозность,
перерабатывая в смелость, грациозность.
в одним момент тело устало,
а сердце биться перестало,
ты вывалился вне.
вне мира. жизнь роли не играла,
озеро мыслей иссякало.
с собой наедине?
ты как ребёнок, что на крыше,
сидит и так устало дышит.
болтает головой, не слышит,
как пустота над горлом свищет.
свитер накинув на запястья,
молчаний взор бросает в пасти
ветру и воздуху надежды,
что пробегает сквозь одежду.
кистями подпирает скулы,
глядит сквозь призму вечности.
а стиснув зубы, как акулы,
парит там, в бесконечности.
померкшие окрестности
его не напрягают,
цвета реальности тусклы,
но будто утешают.
шнурки висят, развязаны,
их раззадорил ветер,
у шеи шарф завязанный,
ее уже пометили…
корнями упираясь в пальцы
ног, не чувствую того,
что дергало за мыслей пяльца,
ушло. и нет его.
крик в полный голос выплывает
воздушным пузырьком,
но ничего не открывает,
возможностей… тайком.
и спотыкаясь на шнурочках,
не затянул никто.
я прыгаю со строчки в строчку
вниз, чрез одного.
Хонджун, тихо стучавший больше одного раза, плывет к сосредоточенному Юнхо. старший боится напугать увлечённого юношу. кисть извивается на бумаге, выдавая текст кипами. интересно, что посодействовало такой доле вдохновения? — ты снова не спишь, Юно? — Хонджун, на самом деле подорвавшийся после странного сна, прибежал проверить. — а ты? — стихотворение сегодня сотворилось на славу, потому что младший снова думал о Хонджуне. — ты наверное хочешь спросить, почему я так неотрывно писал? ты послужил вдохновением. — а почему бы не попытать удачу перед новым годом? — эй, ты чего? — может сам Ким и сторонился своих эмоций, но ноги покорно плели чуть ближе к сидящему за письменным столом. Юнхо подтягивает старшего за изящное запястье, заваливая к себе на колени. Хонджун обхватывает чужую искалеченную, будто незаметными шрамами, руку, большими пальцами поглаживая их. Чон подползает к чужой футболке свободной ладонью, придвигая за кончик ткани ещё ближе. холодный мозг не успевает о чём-либо думать. Ким, умостившийся на ногах, тычет носом в подбородок, а потом, аккуратно поднимаясь, чмокает в уголок миловидной улыбки. Юнхо касается языком чужих, закрытых уже, губ, сразу же получая ответку в виде поцелуя. Хонджун переводит руки к Чону на шею, теперь уже растирая чужие ушки тёплыми и разгоряченными пальцами. губы так мягко переплетаются. и тому, и другому нравится, теперь уже точно.
