Я любил в одиночестве

(Звон колокольчиков)

…я был только тогда и жив — кода ты смеялась. © Вера Полозкова

      У него в голове звенели разномастные колокольчики голосов и звуков. Они представлялись Невиллу красного цвета с золотым обрамлением по краям. Скоро ведь Рождество. Колокольчики бьют набатом по вискам, хлещут наотмашь. Этот звук громок, как сошедшая снежная лавина, как упавшее на пол зеркало.       Динь-динь. Динь-динь.       Холодные рождественские колокольчики дрожат на ветру. В Большом зале наряжают ёлки. С потолка падает искусственный снег. Там теперь всегда темно и холодно.       На улице лежат огромные сугробы. Так и хочется рухнуть в один из них и смотреть наверх — остужать ярко-красные мысли, унимать свою непрекращающуюся боль. Весь мир белый, как молоко. Он чист. Это только человеческие души не бывают чистыми.       Динь-динь. Динь-динь.       Колокольчики всё никак не могут заткнуться. Вот бы выключить звук, наложив Силенцио на собственную голову. Но это не возможно, поэтому тишина звенит, проникает щупальцами в уши, закладывает их. Невилл надеется, что хуже уже не будет и всё зря. Каждый раз он понимает, что хуже есть куда, и что до самого страшного «хуже» он может просто не дожить. Или кто-то другой не доживёт. И он не знает, что страшнее.       Динь-динь. Динь-динь.       Тишина звенит колокольчиками смеха Амикуса и Алекто. Их голоса высокие, хриплые. Звук залезает в кожу и не может никуда уйти, всё повторяется и повторяется въедливой песней. Невиллу кажется, что даже после смерти его будут преследовать эти два голоса. Хочется открутить себе голову, хорошенько встряхнуть и поставить на место.       Динь-динь. Динь-динь. Ты уже мёртвый, Невилл…       В голове эхом расходятся его собственные крики. Как он ненавидит их. Не стыдится, но ненавидит. Они такие громкие, что барабанные перепонки могут разорваться. Он удивлён, почему этого всё ещё не произошло.       Только Кэрроу радуются его крикам, как подаркам на Рождество, особенно Алекто. Она больная на всю голову — заключает Невилл, когда преподавательница проводит по его щеке пальцем, собирая кровь, и пробует её на вкус. А он всё хочет спросить отличается ли кровь представителя «Священных двадцати восьми» от крови других волшебников. Иногда Невилл вспоминает, что фамилия «Кэрроу» находится в одном списке вместе с его собственной, и от этого ему становится не по себе. Впрочем, «по себе» он уже никогда себя не чувствует.       Динь-динь. Динь-динь. Ты сумасшедший, Невилл…       Он открывает глаза, выныривая из собственных мыслей. Вокруг темнота и сначала гриффиндорец не может понять, где он и как здесь оказался, но статуя Лунного тельца, подсказывает, что он в ближайшем коридоре к кабинету Защиты от Тёмных искусств. Последнее воспоминание, зарубцованное на коре головного мозга, как он идет в гостиную, очень размытое и нечёткое. Судя по всему, он потерял сознание, так и не дойдя до места назначения.       Боль растекается по телу через несколько секунд после пробуждения. Да, в этот раз Невиллу действительно удалось взбесить Алекто и они с братом напрочь плюнули на чистоту его крови. Пожалуй, не стоило применять защитные чары, так, чтобы второе непростительное попало в нерадивого преподавателя магловедения, но весь седьмой курс надолго запомнит ее протяжный вой. Невилл даже улыбнулся — оно того стоило. Вот те жалкие пять секунд её боли стоили двух часов его наказания.       Голова раскалывалась на части, лёгкие сильно жгло, а изо рта мелкими струйками вытекала кровь. Как много крови. Она везде — на разодранной рубашке, на лице, на ладонях, на руках. Красно-бордовая, мерзко пахнущая, засохшая. Нужно было убраться скорей отсюда и отмыть от себя эту дрянь, но у него не было сил. Невилл был готов хоть сейчас провалиться в темноту к чёртовым колокольчикам.       Шаги раздаются неожиданно, как раскаты грома — никто не ходит по замку в столь поздний час. Оттого эти шаги кажутся новым ударом Вариари Виргис по его пошатнувшемуся сознанию. Ему на секунду кажется, что он даже знает, кто ходит именно так, но сейчас это уже не имеет никакого значения. Пусть это окажется хоть Кэрроу. Плевать. Лучше бы он и дальше слушал колокольчики.       Динь-динь. Динь-динь. Тебя снова накажут, Невилл…       Через десяток секунд на стенах появляется отблеск светящегося огонька на конце палочки, а потом показывается и сам владелец. Его чёрный плащ развивается от быстрого шага, новый директор сосредоточен и напряжён, наверняка идёт по неотложным делам Пожирателей смерти. У них ведь теперь много забот. Невилл про себя отмечает, что облачённый в чёрную мантию, Северус Снейп чудовищно похож на летучую мышь, разве что лица людям не царапает до наложения летучемышиного сглаза.       Когда луч света выхватывает из темноты сгорбленную фигуру, профессор заметно вздрагивает. Ну да, весьма неожиданно увидеть кого-то в столь поздний час. Гриффиндорец жмурит глаза от яркого освещения, но оно пробивается даже через плотно закрытые веки.       — Мистер Долгопупс, что Вы здесь делаете?       — Лежу, — кратко отвечает Невилл, не узнавая собственный голос.       Пауза повисает между ними гильотиной — и там может оказаться только голова нерадивого ученика.       — Вам не кажется, что это весьма неудобное место для сна?       — Вы думаете, в подвале с Кэрроу лучше? — язвит гриффиндорец.       Невилл ждёт возмущенной речи о том, что в три часа ночи все учащиеся должны находиться в собственных спальнях, а посему факультет со львом на гербе лишается двадцати очков и Амикус с Алекто завтра обязательно разберутся с подобным нарушением правил, но Снейп молчит и это слегка настораживает.       Директор уж точно не идиот и понимает, что сегодня два преподавателя мстили за сорванную лекцию магловедения, к тому же ему наверняка доложили об этом вопиющем безобразии. Он замечает всё — ссадины на лице парня, глубокие порезы, разодранную рубашку, из-под которой виднеются новые синяки.       Еще несколько десятков секунд молчания проходят довольно быстро, оба погружены в собственные мысли. Наконец, профессор нарушает тишину:       — Вставайте, я провожу Вас до кабинета мадам Помфри.       Невиллу показалось, что он ослышался, или от собственных криков у него всё же нарушился слух, но бывший преподаватель зельеварения требовательно смотрел на ученика — он уж точно не шутил. Парень был готов почти добровольно послушаться его приказу и не пререкаться — на это не было сил, но директор сам всё испортил, добавляя жёсткое:       — Немедленно, мистер Долгопупс.       В его тоне чувствовалось такое презрение, такая раздражённость, словно на него возложили обязанность заботиться о смертельно больном и он делает это уже многие годы. Невиллу внезапно открываются истинные мотивы его поступков — не доброта и даже не жалость — кровь. Всё дело в крови. В чистой, проклятой крови.       Динь-динь. Динь-динь. Ты — сгусток крови, Невилл…       Внутри вспыхивает ярость — только она заставляет закусить губу и насильно оторваться от пола. Встать получается только со второй попытки — мир кренится под ногами, грозится рухнуть в небытие. Парень держится за стену, облокачивается, не в силах отпустить, будто стена — последняя ось, удерживающая его на ногах. Перед глазами всё плывет — признак явного сотрясения. Причём сотрясения, как мозга, так и здравого рассудка.       В следующую секунду он не выдерживает рези в груди и рушится на колени, но его за руку хватает директор, не давая упасть. И как он вообще умудрился так быстро подойти?       — Идёмте, Невилл.       Его голос тих. Он совершенно спокоен. Профессор тянет незадачливого ученика за рукав и на секунду касается глубокого пореза. Невилл вздрагивает не столько от боли, сколько от удивления — руки Снейпа холодны, как вода в колодце.       Как только парень смог более или менее держаться на ногах, преподаватель отпустил его, не дожидаясь, пока тот вырвется, отказываясь от столь унизительной для гриффиндорца помощи.       Они идут медленно, стараясь избегать друг друга и не пересекаться взглядами. Невилла шатает из стороны в сторону, будто он выпил бутылку огненного виски в гордом одиночестве. Пару раз он чуть не падает на пол, но помощи не просит, чему Снейп явно не удивляется и красноречиво хмыкает. Ох уж эти гриффиндорцы! Им легче умереть, чем признать тот факт, что они также слабы, как и все остальные.       — Вам стоит вести себя сдержанней, мистер Долгопупс, — внезапно говорит Снейп. — Вы не бессмертны.       — Та одиннадцатилетняя девочка, которую хотела наказать Кэрроу, тоже не бессмертна, — парирует парень со сталью в голосе. — Я не припомню, чтобы на первом курсе мне за опоздание назначали отработку с применением заклятия Круциатус. Этим методом не пользовались даже Вы, профессор.       — Вероятно, именно поэтому, Вы всё еще не лишились рассудка, — холодно бросает Снейп. — Постарайтесь его сохранить.       — Сохраню, я Вам обещаю.       Всю оставшуюся дорогу они шли молча. Каждый шаг отдавался в мозг Невилла раскаленным добела шурупом. Крови во рту становилось всё больше, но он её глотал, делая вид, что всё в полном порядке. Снейп ничего не замечал, или делал вид, что не замечал — его больше волновали носки собственных туфель и плиты на полу замка.       Дверь в больничное крыло была открыта, впрочем, теперь мадам Помфри не закрывала её практически никогда, давая понять, что помощь может быть оказана в любой момент тому, кто в ней нуждается.       — Садитесь, — Снейп указал на заправленные кровати. — Я позову мадам Помфри.       Невилла не пришлось долго упрашивать — он опустился на кровать с чувством, что, если это помещение сейчас затопит Адский огонь, он даже не дёрнется к выходу.       Школьная медсестра появляется через несколько минут вместе с директором школы чародейства и волшебства. На её лице читаются все оттенки волнения и беспокойства. Да и вообще, всякий, раз, когда она видит перед собой Невилла, ей хочется накапать себе сердечных капель, чтобы успокоиться.       — Мистер Долгопупс, — охает женщина, чуть ли не подбегая к зачастившему пациенту. — Как Вы себя чувствуете? Что у Вас болит?       «Всё», — хочет ответить Невилл и не соврать, но натыкаясь на столь соболезнующий взгляд медсестры, отвечает:       — Просто дышать больно.       Хотя, вероятно, этот скромный ответ предназначается не столько мадам Помфри, сколько застывшему рядом с постелью, Снейпу. Пусть не думает, что всё слишком уж плохо.       Мадам Помфри первым делом нащупывает пульс и подносит руку к голове ученика, измеряя температуру.       — У Вас жар и на лицо явные симптомы переохлаждения. Сколько Вы были в подземелье?       — Я не помню.       Шум в ушах становится просто невыносимым, колокольчики начинают звонить так громко, что Невилл прижимает ладони к вискам, чувствуя, что голова сейчас просто лопнет. Не смотря на то, что лёгкие распирает от невыносимого жара, его всего трясёт от холода, веки наливаются смертельной тяжестью, мир изворачивается на изнанку. Всё слышится как через толщу ледяной воды.       — Директор, может быть, хоть Вы мне что-то объясните!       — Должно быть, он потерял сознание и несколько часов…       Голос Снейпа утонул в новом приступе удушающего кашля, который всё сказал за себя. Кровь хлынула изо рта, как из открытой раны. Невилл не мог нормально вдохнуть — каждый вдох разрезал грудную клетку невидимым ударом. Комната поплыла перед глазами.       Динь-динь. Динь-динь. Умри, наконец, Невилл.       Он упал на спину и забился в болезненных судорогах — чистая кровь пошла вверх по горлу, желая задушить своего счастливого обладателя. Парень слышал, что кто-то звал его по имени, хлопал по пылающим жаром щекам, задавал какие-то вопросы, но он не мог ответить.       В висках стучала чистая кровь грязного цвета. Воздуха не было. Лёгкие разрывались. Боль затопила сознание, как вода океана топит трюм корабля. Никто не спасся. Он один в воде.       Динь-динь. Динь-динь. Слушай колокольчики, Невилл…       Голова кажется совсем пустой, полой. Внутри от гладких стен отбивается эхо чьего-то крика. Это кричит он сам. Чьи-то ладони гладят его по голове, пытаясь успокоить. Он готов поклясться, что это Луна.       Динь-динь. Динь-динь. Вспомни, как она смеётся, Невилл…       И он помнит. Легче забыть себя, чем её смех.