Я любил в одиночестве

(Счастливого Рождества)

…как жалеют тех, кому стало ничто не в радость. © Вера Полозкова

Время замерло, остановилось, перестало существовать и рассыпалось трухой из сгнившей древесины. Времени больше нет: ни секунд, ни минут, ни часов. Время развалилось прахом. Невилл не шевелится. Он замирает распластанным трупом посреди комнаты и невидящим взглядом смотрит в потолок. Он уже не может вспомнить, сколько продолжается эта умертвляющая агония — голова трещит по швам, как сгнившая ткань. Ему кажется, что он умер. Старинные часы, как зажёванная кассета, всё повторяют и повторяют дурацкое «тик-так» — стрелки бегают по кругу. Они стоят высоко на полке и Невилл хочет подняться на ноги и расхерачить эти грёбаные часы, но он — слабак и сил у него больше нет. Он дышать-то почти не может: воздух со свистом вырывается из грудной клетки — резь ещё не прошла, тело болит как обычно. Пора бы давно привыкнуть, что так будет всегда. Тревор косится на хозяина огромными глазами, полными жалости, и дышит ещё тяжелее, чем принято. У свободолюбивой жабы, возможно, тоже тахикардия, и питомец чувствует неладное, но помочь никак не может. Он лишь привычно запрыгивает на ладонь и прижимается влажным животиком к коже. Невилл чувствует, как быстро бьётся маленькое испуганное сердце. Впрочем, Тревор единственный в этой комнате, у кого оно ещё бьётся. — Дружище, ты мне не поможешь. Прости, мне никто не поможет. Животное непонимающе таращится на парня и от этого взгляда Невиллу хочется куда-то спрятаться. Тревор смотрит вполне осознано, будто он не амфибия, а человек; будто он всё понимает и пытается разделить утрату, не бросая друга в одиночестве. Парень аж морщится от этой душераздирающей картины. Жабы не могут чувствовать — это, чёрт возьми, смешно! Так смешно, что хочется разрыдаться. — Тебя тоже раздражает этот ужасный звук, правда? — никто ему не отвечает. Никто и не ответит. Здесь разве что слышно, как снег падает за окном. Колоссальным усилием воли Невилл заставляет себя сесть, от чего перед глазами пляшут чёрные точки. Подняться на ноги удаётся только с третьей попытки — колени трясутся и подгибаются. Ему кажется, что в комнате становится очень холодно, а у него температура подскакивает под сорок, и начинается невыносимый жар. Он уже сделал первый шаг к полке с ненавистными часами, как внезапно споткнулся о сиреневый блокнот с запёкшейся кровью на переплёте. Память навалилась тяжёлым камнем — Луна ведь первого сентября говорила, что этот блокнот утащили нарглы. Боль возвращается с гулким щелчком невидимого затвора, и она нихрена не слабее — она сильнее, мощнее, громче. Она сбивает с ног, укладывает на пол, зависает над телом бессердечным палачом. Скорее бы эта тварь, произнесла два слова смертельного заклинания и свалила к чёрту в преисподнюю, но боль только улыбается, растекается волнами по капиллярам, оглушает пустотой. В памяти вспыхивают картинки событий, раскалённые добела. Они так и остаются клеймами в голове. В воздухе даже чувствуется запах палёной плоти. — Тише, тише, — сам себе говорит парень, чувствуя, как злость болотной жижей поднимается внутри, раздирает грудную клетку и уже бесполезно успокаивать себя дурацкими словами. Одним движением руки Невилл сбивает ненавистные часы, заставляя их заткнуться навсегда. Они разбиваются с ужасным грохотом и звоном — вот так же пару часов назад рассыпалась вся его жизнь. Он уже не может контролировать свой гнев — следом за часами падает стеклянная статуэтка совы, а горы книг разлетаются по полу ранеными птицами, изгибая страницы. Всё, что находится в досягаемости окровавленных рук, с гулким стуком рушится вниз и дорогие сердцу вещи в секунду становятся ничем. Это всё так ничтожно, так незначимо. Вокруг царит хаос и внутри царит хаос. Чёртова неразбериха, сплошной бардак. В какой-то момент ему не хватает сил громить собственную комнату, и он практически валится на груду рассыпанных книг и стёкол. Один маленький осколок впивается в ладонь, застревая. Чёрт возьми, боли снаружи больше нет — она вся копошится внутри и проступает на душе синяками. — Луна... Её имя буквально вскрывает ему вены, и теперь кровотечение невозможно остановить. Механизм самоуничтожения запущен, шестерёнки вертятся с противным треском. Голова гудит. Невилл заражён болью, как смертельной инфекцией, и эта тварь уже в который раз оставляет его жить с трещиной в межреберье, с рассечённой головой, с незаживающей гнойной раной. Боль не убивает, она жестоко насмехается над мальчишеской беспомощностью, кривит губы в ухмылке, закатывает от блаженства глаза. — Прости меня, Луна... Пожалуйста, прости меня, — как в бреду повторяет Невилл. Даже не осознавая подлость и низость собственного действия, просто слепо пытаясь заглушить пустоту, он открывает перепачканный кровью блокнот, который забрал из поезда с её вещами, на самой последней странице, где ровным почерком выведено всего несколько предложений.

24.12.1997. Отпускать любимых людей даже на короткий срок очень больно — всё равно, что сдирать корку с незажившей раны. Но, только отпуская, люди надеются на встречу. Мы уходим, чтобы когда-нибудь вернуться назад.

Буквы расплываются перед глазами чернильными пятнами — слёзы всегда размывают написанное на бумаге. На самом деле некоторые уходят и не возвращаются никогда. Невилл осторожно закрывает блокнот, как самую ценную вещь в жизни, с трудом встаёт на ноги и кладёт на пустой стол — вся остальная ненужная атрибутика давно валяется на полу и безжально топчется тяжёлыми подошвами зимних ботинок. В комнате нечем дышать — весь кислород сгорел от пылающего жара с пылью. Невилл быстро вылетает из душной спальни и почти на ощупь идёт на кухню — за окном давно стемнело, а у него нет желания зажигать свет. В темноте он сначала чуть ли не падает с витиеватой лестницы, потом налетает на журнальный столик и спотыкается об высокий порог, грозясь расшибить себе нос и пустить кровь повторно. Наконец, добравшись до кухонного шкафа, Невилл достает оттуда бутылку огневиски, выдирает условно здоровой рукой пробку, и с каким-то остервенением начинает пить. Горечи напитка он почти не чувствует — слёзы горчили сильнее. Глоток за глотком, алкоголь лишь дерёт до сих пор незажившее горло, но Невиллу абсолютно плевать на обещание данное мадам Помфри о том что он будет себя беречь. Что тут беречь?! Пустую оболочку? Он сдох. И время сдохло. Память царапает когтями, пробивает ржавым винтом корабля последнее здравомыслие. Он пьёт и пьёт, глотая омерзительное пойло, но не чувствует никакого облегчения. Знакомые лица мелькают в памяти, цепляются за низкий потолок и пропадают в темноте. Где-то хлопает дверь, кто-то звенит ключами, которые при жёстком соприкосновении выдают короткое «дзинь». Но Невиллу наплевать, кто пришёл — он не может перестать вливать в себя эту дрянь. Ведь когда-то это должно помочь? Разве не алкоголем взрослые лечат свои раны? — Невилл... Он опускает бутылку на стол и оборачивается на звук собственного имени. На пороге стоит бабушка и с ужасом смотрит на внука, буквально просверливает взглядом дыру. Вероятно, она оказалась шокирована, напугана или ошеломлена. А может быть всё вместе взятое. Её щеки покрыты краской пунцового цвета от крепкого рождественского мороза, и Невилл по сравнению с этой пышущей жизнью женщиной, выглядит, как безликая тень или давно существующий призрак. На лице Августы можно было разглядеть сотни разнообразных оттенков, отличающихся неимоверной мрачностью. Женщина не могла найти подходящих слов, глядя на внука с рассечённым лбом и запекшейся кровью на лице и руках. — Что случилось, Невилл? Он поднимает глаза, явно не осознавая реальности. Перед ним стоит бабушка и вероятно, ей стыдно за него, такого беспомощного и никчёмного. Таким человеком нельзя гордиться, такого можно лишь пожалеть, а еще лучше убить, если смелости хватит. — Они её забрали, — слова, как острые камни. — Они её забрали, слышишь? Августа едва заметно вздрагивает от звука его надломленного голоса. Конечно, она не знает, что с ним сделали за эти четыре месяца, и это хорошо. Это просто замечательно. Невилл с горечью вспоминает, как она не хотела его отпускать в школу. Как на этой самой кухне она разбивала тарелки, грозилась всем, чем угодно, давила на жалость, но он сделал так, как захотел сам впервые в жизни. И что из этого получилось? — Я не понимаю тебя. Что случилось? — уже более твердо спрашивает волшебница и в её тоне проскальзывают знакомые нотки диктаторства. Невилла просто рвёт на части от этого металлического голоса. Бабушка, как магловский робот, невосприимчива ни к чему. У неё, должно быть, железное самообладание и нервы, сделанные из титана, а у Невилла не осталось ни самообладания, ни нервов. Только боль. — Они забрали её! — в бешенстве заорал он, отбросив всякий контроль в сторону. — Они забрали Луну! Они забрали её у меня, а я ничего не смог сделать! Ты слышишь меня?! Ничего! Воздух в лёгких заканчивается, тело ломит на части. Голова трещит, как сгнивший хлопок, и Невилл почти со смехом вспоминает своё наивное детское желание набить голову войлоком, как у плюшевого медведя. Да лучше бы к чертям отодрать эту голову и никогда не прикручивать на место! Руки у него трясутся в неконтролируемом приступе ярости, его всего трясёт от бессилия и горя. Он делает ещё один глоток алкоголя, совершенно не чувствуя вкуса. — Успокойся, Невилл. Всё в порядке, — бабушка делает робкий шаг в сторону внука, но замирает ледяной статуей, натыкаясь на очередной крик. — Ничего, чёрт возьми, не в порядке! Перестаньте это повторять! — лицо искажается жуткой гримасой. — Вы все это говорите, но ничего не в порядке! Эти ублюдки разрушили всё! Абсолютно всё! Августа выглядела уязвлённой. Пожалуй, второй раз в жизни, ситуация пошла не по задуманному плану. Она уже расписала в красках сегодняшний вечер Рождества и даже хотела сыграть на фортепиано праздничную песню, но всё полетело с горки вниз, планы были погребены под снежной лавиной обстоятельств. — Так, Невилл, прекращай это всё. Давай спокойно поговорим. Только подумай, что сказал бы твой отец, если… Женщина и сама поняла, что упоминать Фрэнка было неудачной затеей. Парень побледнел ещё сильнее. Казалось, что сейчас он просто потеряет сознание от нахлынувших эмоций и чувств, которых было и так слишком много на один кубический сантиметр его души. — Папа ничего бы мне не сказал, — Невилл морщится от горечи собственных слов, — потому что он не знает, кто я! И мама не знает, кто я! Но мне плевать на это, я люблю их всей душой. Всей душой! Но в ответ я получаю фантики — всегда одни фантики, но ты... Он просто захлёбывается словами. Бутылка выпадает из ослабевших пальцев и за одну секунду стаёт грудой осколков. В комнате начинает удушливо пахнуть спиртом. Невилл неосознанно сжимает пустые ладони в кулаки и осколок, застрявший в левой ладони, ещё глубже проникает под кожу, а он даже не реагирует, ничего не чувствует. Он весь омертвел от горя — стал инферналом, ходячим трупом, бездушным психом. Видимо, алкоголь начинал действовать — всё кажется ненастоящим и фальшивым. А что если не было никакого похищения, поездки домой на экспрессе, не было боли? Может он просто сошёл с ума и ему мерещится какая-то чушь? Может он лишился здравого рассудка и скоро его заберут в больницу Святого Мунго, где целители в лимонных халатах наденут на него смирительную рубашку? — Эти ублюдки уничтожили весь Хогвартс, они его отравили, они заставляли нас применять Круциатус на первокурсниках, они... — голос Невилла срывается на самой высокой ноте, он жутко кривит лицо. — Я просто так хотел, чтобы ты мной гордилась. Не родители — ты! Грудь разрывается от несказанных раньше слов, от молчания и маски видимого благополучия. Он снова плачет, даже не замечая слёз — здесь слишком жарко и любая жидкость испаряется вмиг. Это только вонючий виски застыл огромной лужей на полу. — Знаешь, когда они оставляли меня в подземелье и уходили, я думал: «Бабушка гордилась бы мной». Но, правда в том, что это ложь, — он истерически смеётся, поднимая голову к потолку. — Ты никогда мной не гордилась, а я думал... Ну, хоть раз! Ну, хоть один проклятый раз! Я не отец и никогда им не буду, я не такой смелый, не такой сильный, я... Да я просто ничтожество! Посмотри на меня! Женщина поднимает голову — она тоже плачет. Ее слёзы бьют Невилла звонкой пощечиной, он буквально чувствует, как начинают гореть щёки. Злость разом пропадает, когда он замечает бабушкин взгляд. От пустыни отчаяния остается лишь горькая вина — тягучая, как патока, липкая, как кровь. Он обессилено падает на колени, под ногами хрустят осколки бутылки, а штаны моментально пропитываются спиртом. — Прости меня, — бормочет парень, не поднимая взгляда. — Прости меня, пожалуйста. — Невилл, — женщина опускается на колени рядом с ним. Её лицо враз оказывается так близко, хотя она всегда стояла так далеко. Запах духов проникает в ноздри обезумевшего от горя парня, а возложенные на спину руки расцениваются им, как спасительные канаты. Бабушка обнимает его, бережно прижимает к себе, и он не выдерживает — орёт, воет так, будто его режут, будто Амикус ломает ему пальцы, будто у него снова забирают Луну. — Тише, тише, Невилл, — приговаривает Августа. Это чувство сравнимо с тем, когда на открытую рану капают лечебный эликсир — сначала боль становится просто невыносимой, достигает апогея, а потом проходит, просто затухает, как от воды пожар. Объятья спасают жизни, это только разжатые ладони причиняют боль. — Прости, прости, — как заведённый повторяет парень. — Они... Они просто меня убили... — Тише, тише. Никто тебя не убил. Я ведь с тобой, Невилл, — она отстраняет его голову от плеча и заставляет смотреть ей в глаза. — Ты слышишь, меня? Я с тобой, я рядом... — Я знаю, я знаю... Ему даже становится легче от этих слов.

&&&

Невилл не шевелится, лелея свой хрупкий мир. Он спокойно лежит на диване, положив голову на бабушкины колени, а она мягко гладит его по волосам. Августа точно знает, что это всегда успокаивает расшатанные нервы её внука. По крайней мере, в детстве это работало. — Бабушка, а почему я выжил? Его слова отбиваются от стен, как маленький шарик, и звук этого падения еще долго эхом отдаётся в комнате. — Ты о чём, Невилл? — недоумевает женщина. — Когда они пришли. Почему меня не было в доме? Бабушка едва заметно вздрагивает после его слов, но лишь сильнее начинает водить ладонью по волосам. — Мы забрали тебя с дедушкой к себе на выходные, — она тяжело вздохнула. — Это была пятница... Алиса, на прощание, поцеловала тебя в щёку, а ты ей радостно улыбнулся. Ты всегда улыбался ей. В глазах снова начинает щипать — противно и горько, но Невилл зажмуривает глаза и представляет эту картину. Это ведь он был тем ребёнком, которого целовала мама. Ну и что с того, что прошло шестнадцать лет? Жаль, что он совсем ничего не помнит. — Если бы они сделали что-то с тобой, мы бы с дедушкой не пережили эту трагедию, — неожиданно говорит Августа в приступе небывалой искренности. Всю свою холодность и напускное равнодушие она оставила ещё, когда обрабатывала Невиллу порез на ладони. Баррикад между ними теперь не было. Что-то существенно изменилось. И это единственное хорошее событие за этот ужасный день. — Знаешь, я очень сильно люблю тебя, бабушка. Женщина довольно улыбается, а он не может не улыбнуться ей в ответ. Наверное, это нечестно. Сейчас испытывать радость всё равно, что смеяться на похоронах. — Что у тебя с руками? — взволнованно спрашивает она. Шрамы так и не сошли. Времени прошло мало, а боли было испытано много. Сказочные росписи оставленные «рукой мастера» уже практически не болели, остался только визуальный эффект тусклых царапин на бледной коже. — А это щит от Круциатуса, — как-то не весело смеётся Невилл, одним движением опуская рукава кофты ниже. — Не волнуйся, уже не больно. Бабушка, судя по всему, не может не волноваться, что само по себе естественно. От названия ненавистного заклинания, она сдавлено охает, поражаясь спокойному тону внука. — Невилл, ты должен мне кое-что пообещать, — женщина внимательно смотрит в глаза парню. — Что пообещать? — Не провоцируй этих садистов, — просит Августа, но получив в ответ лишь обречённое хмыканье, добавляет: — Если я потеряю тебя, то я потеряю всё. Кажется, только теперь Невилл понимает её до конца. Она всегда его любила и заботилась о нём, как могла. Для нее он не был приложением к браку её сына, как и не был бледной тенью Фрэнка. Он оставался для неё улыбчивым ребёнком, которым навсегда запомнился Алисе — никогда не вырастающим, нуждающимся в опеке. Просто бабушка любила его так сильно, что Невилл было подумал, что она не любила его вовсе. — Я обещаю. И ты будь осторожна. — Конечно. После они вдвоём замолкают, роясь в собственных мыслях, не имея больше тем для разговоров, но и не имея ни единой причины, чтобы расставаться. Конечно, Августа хотела узнать о делах в Хогвартсе, но Невилл явно не хотел это обсуждать, да и шрамы на его коже и душе описали всё в красках и без слов — война добралась до школы чародейства и волшебства ещё первого сентября. И как бы женщине не хотелось образумить вспыльчивого внука, она знала, что он не послушает, взбесится и пойдёт на принцип, обязательно вернётся назад, как бы она не просила об обратном. Это пустая затея. Вера лучше, чем ничтожные попытки отговорить. Часы начинают отбивать полночь, и на двенадцатом ударе, как и должно, замолкают. Звук колокола звенит в ушах. Рождество уже наступило. Только вот никакой радости как не было, так и нет. — Счастливого Рождества, — едва заметно улыбается парень. — Счастливого Рождества, Невилл, — тихо отвечает женщина. — Давай я спою тебе колыбельную, и ты заснёшь, как в детстве? Это ложь, что колыбельные нужны только детям. Взрослым они куда нужней. Её обволакивающий голос — степенный, мелодичный, уносит сознание в другую Вселенную, к звёздам, которые ученики рассматривают с Астрономической башни. Там хорошо — нет боли, войны, страха. Но там ужасно одиноко — нет никого, кого бы ты любил. «Может быть, Луна тоже гуляет по звёздам? Мы бы с ней встретились во сне», — устало подумал Невилл, блаженно закрывая глаза под колыбельную. Пожалуй, это был яркий момент его жизни — забытая песня из детства и бабушка, которая любила его всем сердцем. Как же хорошо, когда тебя любят, и ты любишь в ответ, словно жизнь наполняется простым, неведомым раньше смыслом. Когда внук окончательно засыпает, женщина осторожно подкладывает под его голову подушку, а сама встаёт с дивана. Сегодня был тяжёлый день. Невилл спокойно спит, его лицо кажется умиротворённым, даже почти счастливым. — Я очень сильно люблю тебя, Невилл, — уверено шепчет волшебница, целуя парня в щёку. — Счастливого Рождества. Она тихо уходит в свою комнату, думая, что вовсе не зря подмешала в чай несколько капель зелья живой смерти. За окном молочными хлопьями падает снег и словно вторит искреннему пожеланию. Счастливого Рождества.