Я любил в одиночестве

(Парцелляция моих слов)

…мы стоим и сдыхаем медленно по частям. © Вера Полозкова

Слово «отработка» уже не воспринималось Невиллом, как что-то непривычное. Он слышал это чаще, чем любое другое слово из повседневного лексикона обитателей замка. Это только до шестого курса, когда Снейп назначал ему очередное наказание за расплавленный котёл или неправильно сваренное зелье, гриффиндорец трясся, как лист на ветке, от шипящего голоса декана Слизерина. Теперь он не удивлялся — лишь вызывающе вскидывал голову, всем видом давая понять, что такая мелочь его не испугает. Кэрроу белели от гнева, а Невилл упивался выражением беспомощности на их лицах. Впрочем, это длилось всего пару секунд. В подземелье они менялись местами. Невилл нарывался на наказания, чуть ли не на каждом уроке магловедения и защиты от темных искусств. Вокруг уже никто не удивлялся — ни ученики, ни другие преподаватели. Все смотрели на него с жалостью, как на самоубийцу, а он просто не мог позволить себе заткнуть рот ладонью и молча слушать этот жалкий трёп про ничтожность маглорождённых. Кэрроу злились из-за его выходок и словом «отработка» пытались его усмирить. Но усмирить Невилла уже не мог никто. Несмотря на то, что Амикус и Алекто были братом и сестрой, они казались не более, чем коллегами или единомышленниками — просто работающими в одном месте людьми, которые обожают издеваться. Невилл видел примеры отношений между Фредом и Джорджем, Падмой и Парвати, Колином и Деннисом: какая-то неразрывная связь была протянута между ними стальной нитью, которую так просто не перерубить. А Кэрроу просто носили одинаковые фамилии, и это ещё не делало из них любящих родственников. На уроках они вели себя совсем по-разному. Амикус обожал поганым голоском назначать всем, как можно больше наказаний — ему доставляло удовольствие разбираться с провинившимся в темном подвале, насмехаясь над беспомощностью. Алекто, наоборот — бросалась проклятиями прямо на уроках, не выдерживая ожидания. Она была такой же сумасшедшей, как Лестрейндж, разве что чуть слабее почитала Лорда. Иногда Амикус звал ее к себе в подземелье, где они вместе «делили» жертву — как два шакала, нападали на беззащитных учеников. Самым омерзительным было то, что они этим наслаждались, получали удовольствие от самого процесса. Они оба были чокнутыми. И это всё, что их связывало. Сегодняшний день заканчивался относительно неплохо — солнце прятало румяные щёки за пушистые облака. Всё казалось непривычно ярким — весна обнимала мир, лелеяла как маленького ребёнка, будила ласковыми поцелуями. Лёд на Черном озере треснул несколько недель назад — тогда осколки замерзшей воды плавали неприкаянными кораблями, натыкаясь друг на друга, а теперь исчезли, словно никогда и не существовали. Невилл сидел возле самого края озера и наблюдал, как солнечный свет отбивается от поверхности тёмных вод. Это было красиво. Он пришёл сюда впервые, после того разговора с Луной — раньше ему не хватало сил быть там, где раньше они были вместе. Это всё равно, что приходить к своему дому, на месте которого теперь пепелище и невыносимый запах гари. Испытанное счастье не обеспечивает тепла ни зданиям, ни комнатам, ни побережьям. Там, где люди были счастливы остаются осколки их счастья, и об них можно только резаться — планомерно вскрывать себя, как ржавую консервную банку. Прошло уже три месяца. Три чёртовых месяца. Зима закончилась. Весна началась. Лёд на Чёрном озере растаял. Внутри не зажило ничего. Внутри по-прежнему всё болело, но боль теперь воспринималась Невиллом как данность. Он больше не удивлялся ей, не хотел, чтоб она прекратилась, потому что знал — она не прекратится. Она будет жить до тех пор, пока жив он сам. Желание остановить боль — это завуалированное желание суицида. А он не мог покончить с собой, не мог предать всех, кого любил, не мог быть слабым. Он не имел на это никакого права. Смерть с недавних пор не считалась оправданием. С рук медленно сходили ожоги, оставленные недавним наказанием. Раны от огня были столь глубоки, что даже оранжевая мазь с едким запахом не смогла их излечить мгновенно — остались длинные красные рубцы. Мадам Помфри только всплеснула руками и пообещала, что шрамов не останется — а какая разница есть шрамы или нет? Через пару дней ожоги покрылись бурой коркой и жутко чесались — Невилл этого не терпел. Он методично срывал мертвую кожу, под которой показывалась новая, с белыми точками. Иногда он рвал слишком сильно, и начинала течь кровь. После этой процедуры руки больше не чесались — они болели. Но это было даже лучше. Невилл давно привык. Солнце почти достигло линии горизонта, скрываясь в пурпурных облаках. Оно было таким красивым, когда пряталось в Чёрном озере. Необычайно красивым. У Невилла появилось горькое чувство, что это в последний раз. Вдруг завтра не наступит для него никогда? Для него, семнадцатилетнего мальчишки, который платил болью за каждую выходку или колючую фразу. Вдруг этот раз последний? Завтра утром его, может быть, не станет, но солнце взойдёт над миром и продолжит сиять. Стены мироздания не рухнут. Вселенная не сожмётся в чёрную точку. Для него не умрёт никто. Он умрёт для всех. Через несколько минут совсем стемнело — небо из розового стало насыщенно фиолетового цвета. «Прямо, как синяки», — пришло в голову дурацкое сравнение. Становилось холодно. Нужно было возвращаться в замок: туда, где древние стены тяготили его. Он жил одними воспоминаниями, жалкими клочками, обрывками быстрой любви. Воздух в Хогвартсе теперь пах не цветами из кабинета мадам Спраут, и даже не гадостью, которой Хагрид поливал свои доморощенные креотонии — всё насквозь провоняло тоской и болью. Тяжёлые стены многотонными плитами отчаяния душили учеников. Когда Невилл подходил к главному входу, он заметил большое столпотворение. Большим его можно было назвать, конечно, только при учёте закона о том, что ученики не должны собираться в группы больше трёх человек. Наказание — всё те же отработки, Мерлин бы их побрал. Внезапно сумеречную тишину пронзил дикий крик. Все ученики бросились врассыпную. Невилл буквально побежал к высоким каменным ступеням. — Ты понял меня, малявка?! — орал Крэбб в приступе гнева. — Ты понял, как нужно ходить по замку?! Маленький мальчик, скорее всего первокурсник, корчился на земле от боли — слизеринец, под хохот двоих однокурсников, наставил на него палочку и тупо улыбался. Вероятней всего его знания в области применения второго непростительного заклинания возросли до невербального применения. — Эверте Статум! — выкрикнул Невилл чуточку раньше, чем успел подумать об опасности этого поступка и о возможном наказании. Здравый рассудок уже давно собрал маленький чемоданчик с вещами и покинул его навсегда. От стучащей в висках злости, заклятие получилось настолько сильным, что Крэбб не только пролетел кувырком пару метров, но ещё и со всего размаху врезался в стену замка. Выражение на его лице на секунду стало еще глупее, чем обычно — слизеринец явно не понял, что произошло. Он тяжело повалился на землю и больше не вставал. — Что здесь происходит? — этот голос заставил Невилла вздрогнуть. Такая реакция уже стала рефлексом — хорошо заученным, высеченным на ладонях рубцами. Со ступеней вниз спускалась Алекто, грозно выпучивая глаза, причём ее сходство с Амбридж в этот момент было очевидным — две страшных жабы, ненавидящие детей. Гойл и Нотт, которые уже дернулись к гриффиндорцу, мгновенно замерли, как только увидели своего любимого преподавателя. — Профессор Кэрроу, Долгопупс напал на Крэбба, — сразу же нажаловался Гойл, кивая в сторону однокурсника. Они даже не пытались ему помочь, желая узнать, что случится дальше. — Ах ты, мелкий щенок! — истерически взвизгнула Пожирательница смерти. Алекто сначала перевела взгляд с бесчувственного Винсента на Невилла, который все ещё судорожно сжимал палочку, вероятно решая какое наказание будет уместным в данный момент. Через пару секунд ее улыбка стала больше похожей на оскал, и она с наслаждением прошипела: — Круцио. Невилл больше не удивлялся боли — он её терпел. Как назойливого соседа по комнате или жужжащее над ухом насекомое. Красная волна мгновенно сбила его с ног, впиваясь в тело ядовитыми клыками. Сто раз пройденный материал, заученный наизусть. Ничего нового. Она всегда целилась в левую часть груди, желая зацепить сердце, наверное, чтоб болело сильнее. Сама Алекто и понятия не имела, как оно болит. У нее не было сердца — только метка. От заклятия Невилл лишь сдавлено застонал, поджимая к груди колени — это еще не та боль, от которой нужно кричать. Порог не преодолён. Пусть сука старается лучше, если хочет заставить его заорать вслух. — Круцио! — снова повторила волшебница. Она была зла, как никогда — буквально побелела от гнева. Ещё бы. Напасть на любимого ученика её братца было опрометчивым решением. Опрометчивым, единственно верным решением. От очередной красной вспышки на глаза Невилла навернулись слёзы. Нет, он не плакал. Он разучился плакать ещё на Рождество. Слёзы — это просто защитная реакция. Можно подумать, что пыль раздражает слизистую оболочку; что он не впивается пальцами в холодную землю; что он не хочет остановить боль. Он привык. Смирился. Лучше бы умер. — Что здесь происходит? Алекто прекращает действие заклятия, и тиски боли, наконец, разжимаются. Шакал прекращает терзать изуродованное тело жертвы. В клетках остаются отзвуки страшной боли. Не такой уж и страшной, если рассудить. К ним подходит профессор Снейп, как всегда в неизменно-чёрном плаще летучей мыши. Его лицо бледно, абсолютно бескровно — он спокоен, как удав, и опасен, как кобра. — Этот сопляк напал на Крэбба, — визгливо заявила преподавательница. — В таком случае, почему мистер Крэбб до сих пор не в больничном крыле? — равнодушно спросил директор. — Я думаю, что Вы, мистер Нотт и Вы, мистер Гойл, сопроводите однокурсника к мадам Помфри. Два слизеренца нехотя кивнули и, воспользовавшись заклятием левитации, «понесли» бесчувственное тело для оказания первой медицинской помощи. На площадке, возле главного входа, осталось только четыре человека. Напуганный первокурсник, который тихо утирал слёзы кулаком, так и не смог уйти, вероятно, у него было что-то наподобие шока. — Мистер Долгопупс, Вы и, правда, применили заклятие? — тихо спросил Снейп, желая убедиться. — Да, — с вызовом подтвердил парень. Ему ещё хватило остатка гордости на то, чтобы подняться с земли. — Почему? — Снейп выразительно покосился на ребёнка за спиной Невилла. Уж он-то точно понял причину нападения, в отличие от Кэрроу, которая в упор не замечала никого, кроме вечного бунтаря. — Я посчитал, что тупое выражение счастья вовсе не подходит его лицу, — ядовито ответил Невилл. — Оглушённым он устраивает меня куда больше. — Ах, ты, мразь! — снова закричала Кэрроу. — Я тебя научу хорошему поведению. Ты у меня на коленях просить прощение будешь! Её чуть ли не трясло от гнева. Глаза горели огнём, а палочка в руке всё порывалась вверх для очередного наказания. Будь её воля, она бы усыпила смутьяна ещё пару месяцев назад, и только чистый статус его крови не позволял ей этого сделать — Кэрроу была связана приказом своего Хозяина. И хоть в этом она была также беспомощна, как и Невилл. — Я лучше умру, чем попрошу у Вас прощения! Разум бабушкиным голосом просил его удержаться от подобного заявления — он ведь обещал. Но инстинкт самосохранения давно не работал — его сломали ещё второго сентября. — Это очень легко устроить, — многозначительно пообещала Пожирательница смерти, возводя палочку. — Нет, Алекто, у нас нет для этого времени, — Снейп остановил её руку. — Мы и так опаздываем. В её глазах легкой тенью промелькнул страх — судя по всему, опоздать она очень боялась. — Долгопупс, за свою выходку Вы и мистер Декман будете наказаны, — он многозначительно посмотрел на хныкающего первокурсника. — Сегодня же в пять часов отправляйтесь к профессору Хагриду — я назначаю вам три часа отработки. Если вас обоих не будет в гостиной факультета Гриффиндор к десяти часам, я буду вынужден принять более серьёзные меры. Вам понятно, мистер Долгопупс? — Да, — сухо кивнул Невилл. — Объясните это мистеру Декману. Похоже, он меня не услышал. Ещё раз метнув в пустоту свой фирменный злой взгляд, Снейп развернулся на каблуках и отправился назад в замок. — Тебе просто повезло, щенок — зло процедила Кэрроу, неохотно отправляясь вслед за директором. Первые несколько секунд Невилл пытался осознать неоправданную лёгкость наказания — он морально готовился к очередной «весёлой ночи», а взамен — отработка с Хагридом. Неужели Снейп думает, что Запретный лес — наказание куда строже, чем подземелье с ржавыми цепями? Здесь явно было что-то не так. С какой стати он такой великодушный? Жалость? Вот уж точно нет. Слова «жалость» и «профессор Снейп» даже не могут фигурировать в одном предложении, поскольку являются взаимоисключающими понятиями. От собственных размышлений его отвлёк сдавленный всхлип за спиной. Невилл осторожно опустился на колени рядом с первокурсником. Нашивка на его мантии указывала на то, что он из Гриффиндора. Ничего удивительного в том, что Крэбб к нему прицепился — эта эмблема для слизеринцев, что красная тряпка для быка. — Эй, ты чего? Не плачь. Мужчины не плачут, — тихо сказал Невилл, невольно вспоминая, как сам рыдал на Рождество. Значит, он точно не мужчина. Значит, на войне мужчин вообще нет. — Почему? — вполне логичный вопрос, как для человека, который не знает истины и не очень-то верит в ложь. — Они должны быть сильными и защищать других. — Значит эти... — мальчик многозначительно повел глазами на то место, где стояли слизеринцы. — Они не мужчины? — Конечно, нет. Они — слизняки, — улыбнулся парень, и малыш тоже едва заметно повеселел. — Меня Невилл зовут, а тебя? — Оливер, — мальчик крепко пожал протянутую руку. — Спасибо тебе. — Пожалуйста, — мягко ответил парень. — А что с твоей рукой? На ладони первокурсника была глубокая царапина, будто он поранился о шип цветка или нечто острое. Мальчик почти с ужасом посмотрел на своего спасителя, вероятно снова вспоминая события пятиминутной давности. На его пухлых детских щеках всё ещё ясно были видны дорожки слёз, хоть он и пытался стереть их рукавом мантии. — Я не хотел кричать, — объяснил мальчик. — Но я не смог... В его голосе чувствуется такая горечь, такая обида, в первую очередь на себя. Будто он сделал нечто унизительное, неправильное, ошибочное и от осознания этого факта, первокурсник готов был разрыдаться. Наверное, только стыд не позволил. «Ему ведь всего одиннадцать лет», — внезапно подумал Невилл. — Этого не нужно стыдиться, — в горле запершило от пропитанных болью слов. — Я кричу. Все кричат. Мальчик пристально посмотрел на него, вероятно, удивлённый подобным откровением. Детям всегда кажется, что им чего-то недоговаривают. Все взрослые глупо полагают, что дети не понимают ничего. Но даже если они и не понимают, то чувствуют не хуже других. Возможно, даже лучше. — Но ты молчал, когда она... Как ты можешь это терпеть? — Просто я знаю один секрет, — заговорщицки протянул Невилл. Оливер с серьезным видом подался вперед, ожидая правды. — Если причинённую нам боль собрать и положить на руку... — парень аккуратно провел палочкой по ссадине на ладони первокурсника. — Мы не почувствуем ничего. Лёгкое ранение тут же исчезло. Мальчик шокировано кивнул, хоть в его глазах и читалось непонимание. — Уже почти пять. Нужно идти к Хагриду, — наиграно весело добавил Невилл, вставая с земли. — Ты ведь знаком с Хагридом? — Да, он вёз нас в замок первого сентября, — подтвердил Оливер, неловко поднимаясь на ноги. — Я чуть из лодки не выпал...

&&&

Запретный лес хранил множество секретов и тайн — этому способствовала таинственная атмосфера этого места. Кроны тысяч деревьев переплелись ветками между собой, образовывая что-то наподобие защитного купола, отчего здесь всегда царил полумрак. Свет луны с трудом пробивался сквозь заросли. — Я просто случайно врезался в него, когда бежал, вот он и разозлился, — тихо сказал Оливер, прислушиваясь к звукам леса. — Я ведь даже попросил прощения… — Совсем сорванцы совесть потеряли, — громким басом ответил Хагрид. — Вот был бы жив Дамблдор, он бы никогда такого не позволил! Неизменный лесничий Хогвартса с воодушевлённым охом перекинул через плечо тяжелую вязку ниолиновых прутьев. Несомненно, он скучал по прошлым временам и страдал от террора со стороны Пожирателей, которые волком на него смотрели. Сейчас всем было нелегко. — Если бы Дамблдор был жив, он бы многое не позволил, — понимающе хмыкнул Невилл. При этом колючее «если бы» огорчило всех троих. Наказание практически подошло к концу. Хотя назвать это «наказанием» было совершенно некорректно — скорее это была увеселительная прогулка по Запретному лесу в сопровождении добродушного смотрителя и волкодава Клыка. Они втроем собирали пыльцу с кустов красной алирении, которая распускала цветы исключительно в тёмное время суток. Это растение, было очень капризным и изнеженным, к тому же оно чахло в неволе. Например, в садах, куда состоятельные волшебники пытались их пересаживать из естественной среды обитания, они не приживались и погибали. Пыльцу алирении широко использовали при изготовлении зелий, поскольку она являлась незаменимым компонентом и не имела аналогов. Профессор Слизнорт как раз на днях просил у Хагрида пару унций пыльцы для своих учеников, так что когда двое нерадивых студентов пришли на отработку профессор уже знал, что им предложить. Хоть Оливер и боялся идти сюда поначалу, напуганный всякими страшными байками, лесничий убедил его, что ничего страшного здесь нет. По крайней мере, вместе с ним, Хагридом. Первые полчаса, мальчик не отходил от смотрителя ни на шаг, всё время задавал какие-то вопросы и очень пугался, когда под ногами грузного профессора трескались сухие ветки, но потом адаптировался к незнакомым шумам и даже разулыбался после историй о гипогрифах, фениксах и сниджетах. Что касается Невилла, то он практически не вмешивался в их разговор — только слушал, изредка вставляя комментарии. Судя по всему, знающий профессор по уходу за магическими существами и любопытный Оливер нашли друг друга. Один хотел рассказывать и делиться, другой слушать и запоминать, а Невилл… Невилл хотел завалиться на кровать и заснуть на долгие годы, чтобы, наконец, сбросить с себя груз усталости. Лес хоть и не пугал его, как Оливера или Клыка (волкодав всё время трясся, поджимая хвост, и старался не отставать от своего хозяина), но угнетал — в нём чувствовалась скрытая угроза. То ли от постоянного напряжения и вечного недосыпа у студента седьмого курса началась паранойя, то ли за ними тремя и вправду кто-то следил. Невиллу казалось, что кто-то исподтишка наблюдает и следует по пятам. На самом деле это казалось очевидным бредом. Кому какое дело, как именно провинившиеся гриффиндорцы искупают вину? Да на это наплевали ещё в сентябре, когда Пожирателям смерти разрешили использовать в школе непростительные заклинания. — Ну вот, до конца вашей отработки осталось меньше часа, — добродушно сообщил Рубеус. — Сейчас уже пойдём ко мне, попьем чаю и я провожу вас назад до школы. Тревожное ощущение преследования не оставляло Невилла ни на минуту — он осторожно поглядывал по сторонам, держа палочку наготове. Лесничий и Оливер были увлечены своим разговором и не замечали совершенно никакой опасности — всё также обсуждали красных колпаков и лепреконов. Когда до выхода из Запретного леса оставалось не более сотни метров, Невилл убедился, что за ними точно кто-то следит — в кустах мелькнул серебряный свет с кончика волшебной палочки. Медлить было больше нельзя. — Хагрид, вы идите вперёд, я вас догоню, — громкий голос эхом прокатился по пустынному лесу. — У меня просто шнурки запутались. Я быстро. «Какая дурацкая отмазка. Ничего умнее, конечно, придумать было нельзя», — удручённо подумал Невилл. Преподаватель по уходу за магическими существами и первокурсник рассеяно обернулись назад. — Давай мы тебя подождём? — Нет, не надо. Я скоро приду. Хагрид понимающе кивнул и, шепнув на ухо Оливеру что-то вроде: «Он хочет побыть один», они вдвоём пошли к лесной опушке. Вероятно, добродушный учитель подумал, что парню сейчас и так тяжело, а тут он со своими разговорами. К тому же не маленький — сам разберётся. Грузный Хагрид и семенящий за ним щуплый первокурсник, через пару минут скрылись из виду. Сзади опять хрустнула ветка, заставив гриффиндорца обернуться. На первый взгляд никакой угрозы не было — только затянутое, как ржавой проволокой, небо и серебристый диск луны. Всё, как и должно быть. Разве что тишина стала давить на барабанные перепонки. Постояв на месте ещё немного, Невилл и правда решил, что ему померещилась слежка — мало ли что бывает от частых побоев и редкого сна, как в следующую секунду быстрая вспышка оглушила его со спины. Парень упал на землю, выпуская из ладони палочку. — Вот в таком положении ты мне нравишься куда больше. Из мрака стали появляться фигуры — их было трое: Гойл, Нотт и Крэбб. Последний выглядел как обычно, вряд ли его чугунной голове угрожала хоть какая-то опасность от встречи с каменной стеной на приличной скорости. А может мадам Помфри ему помогла. Собственно разницы не было никакой. — Ты мне в бесчувственном состоянии тоже больше нравишься, так что сделай вид, что умер, — парировал Невилл, вскакивая на ноги. — Что без палочки ты уже не такой смелый?! — заржал Крэбб. — А ты сам палочку убери, и посмотрим, кто из нас трус! Они втроём обступили его, безоружного, со всех сторон. Так же волки загоняют в ловушку свою добычу; нападают только стаей, потому что боятся быть разбитыми более сильным противником. Ученикам факультета Слизерин казалось, что это — хитрость. Ученикам факультета Гриффиндор было очевидно, что это — трусость. Конечно, Невилл мог попытаться убежать от них, или позвать Хагрида на помощь, но гордость… Гордость застряла костью в горле, и никакой инстинкт самосохранения не был с ней сопоставим. Это то-немногое, что осталось от него самого; то, что заставляло его хамить на уроках жестоким преподавателям и добровольно приходить к ним в подземелье. Невилл не мог избежать боя. Он мог только его принять. Даже если это не совсем бой. Даже если это циничное избиение. Даже если это откровенная гриффиндорская глупость! Плевать. Судьба давала уже сотни поводов, чтоб предать гордость, но он ими не пользовался — отчего же сейчас, перед тремя недоносками, должен? — Ты совсем стал идиотом, — елейно отозвался Нотт, скорчив жалостливую гримасу. — Мы пришли сюда не драться… Мы пришли сюда мстить. В следующую секунду Невилл уже был придавлен к дереву мощной волной. Невербальное заклятие выбило воздух из легких, заставив его задохнуться. — А это, чтобы ты не визжал, как свинья, — загоготал Крэбб, засовывая в рот пленника кляп. — Вариари Виргис. Невилл сначала даже не кричал, он просто бился в невидимых путах, ударяясь головой об ствол дерева при каждом взмахе палочки. У Крэбба получалось также мастерски, как и у его учителя — Кэрроу. Только он не расписывал кожу мелкими рисунками — он вспарывал ее, слепо желая отомстить. Вскоре к нему присоединились и товарищи — невольную куклу было грех не попытать. Особенно несломленную куклу. Сколько волшебного удовольствия и наслаждения доставляли им судорожные всхлипы пленника. Как же им нравилось упиваться своей властью и унижать других. Наступил их звёздный час — заурядные способности были оценены по достоинству. Амикус и Алекто могли гордиться своими учениками, если конечно такое понятие как «гордость» было им знакомо. Они воспитали поистине талантливых садистов — будущих Пожирателей смерти. Для Невилла всё превратилось в один сплошной поток боли, которая пронзала тело насквозь. Через минуту он уже не мог разобрать ни слов заклинаний, ни язвительных голосов. Через две он громко кричал, но смятая ткань превращала всё в судорожные стоны. Через три минуты время перестало существовать, мир развалился на части, оставил его в одиночестве и запер в белой комнате. Насмешливые голоса, издевательский смех, адская боль в ладонях... Тише, тише… Не кричи, Невилл. Парень и сам не понял, когда всё закончилось или началось. Просто в один момент мир собрался заново и невидимая плита, которая ломала рёбра, исчезла. Он навзничь упал на землю. — Будешь знать в следующий раз, что бывает за нарушение правил, — зло процедил Нотт, вытаскивая изо рта пленника окровавленный кляп. — Я бы тебя убил, но так весело наблюдать за тем, как ты сам сдыхаешь. Мне тебя даже жаль. — Себя пожалей, — в ответ прохрипел гриффиндорец. Нотт только улыбнулся кончиками губ и, отдав непонятный приказ, который можно было расценить как «идём за мной», покинул это место вместе с двумя однокурсниками. Наступила звенящая тишина. — Люмос, — с трудом прошептал парень, еле двигая челюстью: судя по всему, она была вывихнута. Свет зажегся мгновенно — палочка оказалась всего в метре от правой руки. Странно, что слизеринцы не забрали ее с собой, хотя могли бы. Наверное, просто забыли. Невилл попытался сжать её, но пальцы пронзила такая боль, что он аж задохнулся воздухом. Сломали. Сломали пальцы в лучших традициях Амикуса Кэрроу. Прилежные ученики. Парень хотел послать столп искр в небо, как это делали в Турнире трёх волшебников, но никак не мог вспомнить слов заклинания. Мыслей в голове не было никаких — мысли боятся боли и трусливо сбегают в самый трудный момент. Адреналин в крови закончился, боль навалилась тяжеленным надгробием с его именем. Да когда же она его, наконец, убьёт? Надоело бегать. Надоело чувствовать. Надоело умирать и каждый раз оставаться живым. Над головой раскачивались огромные кроны деревьев. Шум листвы усыплял, баюкал. «Вот так умирает жизнь», — обречённо подумал Невилл, проваливаясь в пустоту.

&&&

Они вместе были в белой комнате. В его белой комнате. Она стояла напротив огромного зеркала, а он у неё за спиной. Всё вокруг было светлым, а Невилл смотрелся здесь, в грязной и окровавленной одежде, как нечто неправильное. Ненужное. Случайное. А вдруг, эта белая комната — душа Луны, а он запёрся сюда и всё никак не может выйти? Он — пленник. Она — пленница. Любовь — это как пожизненное заключение в другом человеке. Луна ласково улыбается, а Невиллу хочется разрыдаться от этой улыбки. — Тебя ведь здесь нет? — хрипло спрашивает парень. — Меня нет, — соглашается Луна. Двойственность её ответа бьёт сознание наотмашь, оставляя кровавый след. Лучше бы ему и дальше ломали пальцы. — Ты же не умерла? — слёзы, горячие, как кипяток, выступают на глазах, обжигая щёки и ему за это не стыдно. Ему, чёрт возьми, не стыдно! Луна всё так же блаженно улыбается, смеётся бледными глазами и не поворачивается к нему лицом. Она молчит. А молчание убивает. — Луна! — чуть ли не воет парень и его лицо искажается гримасой невыносимой боли. — Пожалуйста, ответь мне… Луна, пожалуйста… Невилл хочет прижаться к ней и обнимать, если не целую жизнь, тогда целую смерть хоть оттого, что она длиннее. Луна резко повернулась к нему лицом. В ее глазах плескался ужас. — Немедленно проснись, Невилл!

&&&

Он распахнул глаза, впиваясь взглядом в голые кроны деревьев на фоне ночного неба, и понял, что не может дышать. Ни одного вздоха, ни одной порции кислорода — в лёгких полнейший вакуум. Невилл чувствовал, что его душило, что-то маленькое, длинное, практически незаметное. Оно залепило нос и рот, перекрывая доступ жизни в грудную клетку. Парень с трудом смог сжать волшебную палочку, поднять руку, и наугад ткнуть в опасное существо. Повалил столп искр, а его продолжили душить с ещё большим рвением. Невилла с головой накрыла апатия, равнодушие ко всему. Смерть по своему прекрасна — там покой, а его жизнь — один большой комок боли, который катается внутри шариком Адского огня — ранит, выжигает на рёбрах узоры, задевает нервы, накаляет их. Жить — трудно. Умереть — легко. Парень отчетливо слышит странный шум, будто из другого мира. Может быть, дедушка зовёт его к себе? Может это и есть конец — глупый и непредвиденный. Прямо здесь — не под пытками в подземелье, не на поле битвы — на промерзлой земле в лесу, среди сгнивших листьев и мелких веток. Он не умрет. Он перестанет быть живым. «Я жива, пока жив ты…» Что-то теплое накрыло Невилла, как байковое одеяло зимой. Он отчего-то вспомнил, как Луна ласково гладила его волосы, пока он мучился в бреду. «Всё в порядке… Я здесь. Всё в порядке...» «Тебя нет!» — со злостью хотел заорать Невилл, но воздуха тоже не было. Лёгкие разлетались на миллионы альвеол. Под телом развёрстывалась чёрная пропасть. «Я всегда буду рядом, даже когда меня рядом нет…» Бледные, как её глаза, стены Выручай-комнаты. Тогда это показалось ему бредом... Они бредили вместе. Он и она. «Спасибо. Спасибо тебе за всё… Я был так счастлив», — мысли рассыпались в голове, как драже «Берти Боттс». Всё это было в прошлом, а сейчас он умирал, и Луна оставалась с ним рядом, как и обещала — самым счастливым воспоминанием. Он любил её. Любил и помнил. Невилл и сам не понял, что случилось. Это было чувство, будто сквозь кончики сломанных пальцев просочилась его душа и, пройдя сердцевину волшебной палочки, отразилась яркой вспышкой света. Послышался едва заметный писк боли, секундная борьба, тёплое дыхание света. Его больше никто не душил. Невилл сел рывком, от чего перед глазами заплясали маленькие точки — звёздочки из чёрных дыр. Кислород ударил в голову, как самый крепкий алкоголь мира. От него жгло в груди, жизнь возвращалась в избитое тело с каждой новой порцией воздуха. Прямо перед гриффиндорцем лежало странное существо, больше похожее на плащ, и с трудом шевелило длинным хвостом — судя по всему, его оглушили. Но основное внимание парня привлекло не животное, которое пыталось его задушить, а сияющий патронус. Это был лев, созданный чистым светом. Его грива едва заметно шевелилась, растекаясь волнами серебра. Он оценивающе окидывал взглядом своего создателя, не боясь его, но и в то же время, не желая приближаться. Они смотрели друг другу в глаза, и это было тем же чувством, если бы Невилл посмотрел на свою душу. Он-то думал, её больше нет — её выжгли болью и всё, что осталось — адское пепелище. Кладбище похороненных чувств. Но перед ним стояло доказательство жизни. Он не чувствовал ни боли в сломанных пальцах, ни жжения в грудной клетке. Если бы он увидел себя со стороны, то улыбка, которая появилась на его лице, напомнила бы ему улыбку Луны. — Спасибо тебе, — приглушённый голос растворился в лесной тишине. Лев не ответил, только склонил голову, утыкаясь мордой в посиневшие ладони создателя. Это было совсем не гордо. Взрослый так никогда бы не поступил. — Оно заживёт… Всегда заживает, — тихо ответил Невилл на незаданный вопрос. Если бы этот лев умел издавать звуки, он бы протяжно заскулил от боли или жалости, но он не умел. Как хорошо, что он не умел. Свет лишь предано заглядывал в свои собственные глаза, клятвенно обещая не предавать друга. Не предавать самого себя. — Невилл! Невилл! Парень обернулся всего на секунду, услышав окрик — Хагрид и Оливер, наверняка, искали его. Одной секунды хватило, чтобы свет потух, а лев растворился, оставив Невилла одного… Боль резанула по телу, заставила его сдавлено закричать и повалиться на холодную землю. Кроны деревьев всё так же смыкали свои ветки у него над головой. — Невилл, что случилось? Встревоженный голос Хагрида доносился, как через толстый слой ваты. Может барабанные перепонки, всё же лопнули?.. — Всё будет хорошо, — прямо над ухом прошептал Оливер. — Мадам Помфри тебе поможет. — Всё будет хорошо, — повторил Невилл. Он даже не хотел представлять сколько «Костероста» его заставят выпить в больничном крыле.

&&&

Всё казалось фантасмагоричным — бледные стены, выцветший потолок. Солнечный свет больше не пробивался корявыми лучами через стекло — никого не освещал и никого не трогал. — Он всё ещё не пришёл в себя, — тихий голос мадам Помфри буквально разорвал звенящую тишину. На самом деле это было ложью. Невилл не спал уже несколько минут. Сознание вернулось резко, вспыхнуло ярким огнём. Никакой боли он не чувствовал — разве что катастрофическую, щемящую слабость. — С ним ведь всё будет в порядке? — взволнованный голос Джинни с трудом донёсся сквозь дверь. — Думаю, да. Профессор Хагрид сказал, что на него напал смеркут. Чудо, что он вообще остался жив. А потом были ещё пустые разговоры о посещениях. Невилл провалился в сон.