Я любил в одиночестве

(Белая комната)

…ничего страшнее тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится. © Вера Полозкова

Пару недель после выхода из Больничного крыла Невилл честно пытался не лезть на рожон, но забитое в глотку отчаяние привело к тому, что на одном из уроков магловедения он напал на Алекто Кэрроу, не выдержав её россказней о грязнокровках и благородных носителях чистой крови. И этот словесный пинг-понг подарил ему глубокую рваную рану на щеке, а следом — скованные над головой руки. Шли долгие часы, проведённые в темнице. Наверняка, уже давно стемнело. Тишина впивалась в уши, пока не открылась металлическая дверь. Беллатрисса улыбалась. Невилл отшатнулся. Лестрейндж была смертельно бледна, только глаза блестели бешенством и азартом. Ублюдочным торжеством. Её кудрявые волосы неряшливыми локонами свисали на чёрное платье, и этот контраст делал её лицо ещё более бледным. — Ну, что, милый, поговорим по душам? — ехидным голоском прошептала она, осторожно подступая к обездвиженной жертве. — Если предположить, что она у тебя есть, — тихо отозвался Невилл. Он сам не был до конца уверен, что и у него осталась вот та самая душа. Патронус это не доказывал. Два бездушных психопата в подземелье — фундамент мог не выдержать подобного напора. — Ты шутишь! — Лестрейндж дьявольски рассмеялась. — Это отлично, это просто замечательно! Она подошла ещё ближе, и Невилл почувствовал сладкий запах её кожи — его нельзя было спутать ни с чем. Вспомнился Отдел тайн, круглые комнаты, первая в жизни сквозная боль от которой хотелось умереть. Беллатриса сеяла ужас своим присутствием. Обжигала безумием. — До меня дошли слухи, что ты очень плохо себя ведешь, — наигранно вздохнула Пожирательница смерти, заходя за спину. — Какой нехороший мальчик. Лестрейндж прошептала ему на ухо эти слова, опаляя шею тёплым дыханием. Невилла затошнило от такой близости, и он дёрнулся на ржавых цепях пытаясь отстраниться, но Амикус не оставил ни малейшего шанса, когда связывал его. Проявлял бы подобную щепетильность в чём-то ином. — А ты знаешь, что нужно делать с теми, кто плохо себя ведет? Белла медленно обошла вокруг и вернулась в исходную точку. Её ладонь невесомо коснулась ссадины на лице парня. — Их нужно наказывать... Невилл уже не мог избежать её взгляда и, заглядывая в расширенные от гнусного удовольствия зрачки, больше похожие на чёрные дыры, буквально почувствовал, как внутри всё судорожно замирает. — Ну, так наказывай. Чего ты ждёшь? — он заставил себя смотреть ей прямо в лицо, вливая побольше спокойствия в голос. Уже плевать, что бы сказал — она бы издевалась в любом случае. — О, дурачок, у нас вся ночь впереди, — елейно протянула женщина, даже не думая вытягивать волшебную палочку. — Я хотела о многом тебя расспросить. Как мама с папой? Надеюсь, им не грустно в психушке вдвоём. Невилл скривился от её слов — она и пальцем до него не дотронулась, но сумела царапнуть по старой ране. Впрочем, он был к этому готов. Белла не поразила своей оригинальностью, а как всегда ткнула по заезженной, испещрённой трещинами, теме. Просчитанный ход. Как слабо. — Не грустно, — он улыбнулся, мысленно хваля себя за спокойствие. — А как там Тёмный Лорд? Слышал, он всё ещё не поймал Гарри Поттера... Его реплику прервал резкий взмах палочки Лестрейндж и последующая боль — на щеке появилась новая царапина. Почти наказание за то, что Невилл её разозлил раньше. — Не смей так говорить, уродец! — глаза Беллы буквально пылали гневом. — Твой Поттер — жалкий трус, который предпочел сбежать, как крыса! Он бросил вас! Она буквально изрыгала эти лживые слова, как драконы пламя. Ярость в ней стала разрушительной, пламенной — Беллу разрывало на части от злобы. Было жаль, что у неё не случился сердечный приступ. — Он никогда не бросит нас, как бы вам этого не хотелось, — твердо парировал Невилл. — Если бы у тебя была душа, ты бы поняла. — Круцио, — ответила Лестрейндж. На самом деле это был аргумент, который не требовал подкреплений. Она действительно была мастером самых омерзительных заклинаний — боль была такая, что Невилл заорал сразу, а её мерзкий смех заглушил крики. Это всё повторилось, травмируя каждую клетку, каждый нерв. Парень бился в непрерывной агонии, которая наступала с каждой красной вспышкой. Через пару минут, часов, недель или даже лет Беллатриса прекратила своё наказание и со щенячьей радостью смотрела на обессиленного пленника — просто подарок на Рождество. Невилл дышал хрипло, судорожно, не желая приходить в себя и чувствовать это снова. — Ну, как? Надеюсь, что очень больно, — хрипло засмеялась Лестрейндж, пальцем стирая кровь с прокусанной губы. — Мистер и миссис Кэрроу делают это с большим рвением, — голос был едва различим. — Тебе стоит у них поучиться. — Это их работа, — Беллатриса даже обрадовалась непокорности, бешеный азарт с головой захлестнул её. — Они ломают идиотов вроде тебя. — А ты... Не ломать пришла? — Я пришла поговорить, — женщина ядовито усмехнулась. — Знаешь, твои родители тоже сначала не хотели сдаваться. Они просили пощады только потом, через несколько часов... Её слова, как удушливый газ, растекались по комнате, блестящим налётом налипали на стены и выжигали Невиллу глаза. Хотелось потерять сознание, чтобы всего этого не слышать, не помнить и не знать. — Заткнись, — ему хватило сил на единственную грубость. — Нет-нет, — она обрадовалась треснувшему голосу. — Они теряли рассудок долго и мучительно. Непокорные мракоборцы просили нас сжалиться, но я никогда не проявляю милосердие. Это только для слабаков! Твоя мамаша визжала от ужаса, когда... — Закрой рот! — он сорвался на крик, и воздух зазвенел, как натянутая тетива. Не выдержал. — Ну, что ты так волнуешься, пупсик, я только начала, — садистски заверила Белла. — А твой папаша просил, чтобы мы убили их, но знаешь, что самое великолепное было во всём этом? — В этом не было ничего великолепного, — прошептал Невилл. — Они сходили с ума не от собственной боли, — мелодично пропела Лестрейндж прямо над ухом. — Ты бы видел, как они смотрели друг на друга... Этот старый дурачина Дамблдор всегда говорил, что любовь может спасти... Ну, так почему не спасла?! Она залилась безумным смехом, упиваясь воспоминанием. — Хочешь, я расскажу тебе одну маленькую правду? — Беллатриса опалила его шею тёплым дыханием. — Правду? — он даже не мог посмотреть ей в глаза. Повисла долгая пауза. Как затишье перед бурей или антракт перед фееричным представлением. Лестрейндж выжидала удобного момента для оглушающей и правдивой лжи. — Это ты убил своих родителей, — наконец сказала Белла. — Если бы не было тебя, мы бы не пришли к ним. Она громко рассмеялась, восхищаясь откровенностью, кичась ею, а Невилл глотал ртом омертвевший, от её слов, воздух и боялся, что она не лжёт. — Спасибо, пупсик, — горячо прошептала она. — Я насладилась сполна! — Я тоже, когда ты оказалась в Азкабане, — скривил губы Невилл. — Надеюсь, тебе там понравилось. Она снова ударила его по щеке, но на сей раз ладонью — это было не так больно, но куда унизительней. В глазах Беллатрисы тяжёлым камнем застыла злость, подпитывающая её гнев. Она была взбешена подобным отношением, точно в такой же степени, как и Невилл был обессилен. — Не путай кто из нас жертва, — её шёпот был страшнее крика, а от наигранной доброты не осталось и следа. — Ты не имеешь права так со мной говорить, мерзавец. — А ты заставь меня заткнуться. Палочка Лестрейндж взметнулась вверх без замаха кисти или даже усилия. До тошноты отработанное движение. Невилл кричал так громко, что лопались барабанные перепонки, а связки готовы были порваться от такого напряжения. Сознание то и дело порывалось сбежать, сорваться с поводка, укрыться в белой комнате, но боль и звонкий смех не останавливались — они впивались, как острые осколки, с каждым разом царапая глубже. Парень не помнил когда перестал кричать и когда это всё закончилось. Несколько минут или несколько веков — разницы нет, если делают больно. — Ты слабеешь, пупсик, — уже ласково прошептала Белла, заглядывая в помутневшие глаза пленника. — Теперь ты моя сломанная кукла! — Сломанная — мёртвая кукла, а я жив, — прошептал Невилл, не разрывая взгляда. — Конечно, жив, дурачок. Ты станешь отличным Пожирателем смерти, — уверила Лестрейндж. — Я никогда не стану таким как ты, — трусливая жалость промелькнула в его голосе. — Лучше умру. Невилл ожидал боли. Такое заявление даром не проходит — пару недель назад Алекто сломала ему запястье, когда он сказал ей нечто подобное, но Беллатриса лишь презрительно усмехнулась. Её глаза победно заблестели. — Знаешь в чём разница между нами? — как-то слишком тихо и оттого слишком пугающе начала она. — Вам всем есть что терять... — Что? — хрипло спросил гриффиндорец. — Любовь, — нараспев протянула Белла, упиваясь растерянностью на лице пленника. — Вот перед чем вы слабы, как младенцы. Наставь палочку на тебя, и ты скажешь, что скорее умрёшь... А если я наставлю палочку на твою бабку, что тогда ты мне скажешь? Невиллу показалось, что она снова его ударила — причём так сильно, что в ушах зазвенело. Хрупкая призрачная дымка условной нормальности рассыпалась. Страх впился липкими конечностями в виски и наслаждался панической атакой в то время, когда воображение рисовало омерзительную картину — женский крик звучал в ушах, а кто-то знакомо смеялся... — Даже не думай её трогать! — в сердцах выпалил парень, не в силах сдерживать собственный гнев. — Да, — триумфально протянула Лестрейндж, изображая сострадание на лице. — Отчаяние... Ты боишься своей боли, но чужая тебя просто убивает. Как думаешь, сколько выдержит старуха, прежде чем сойдет с ума, как твои родители? — Закрой рот! — Невилл дёрнулся, пытаясь дотянуться до Лестрейндж, но безуспешно. Только звякнули ржавые цепи. — Долиш уже, наверняка, отвёз её в Азкабан, где дементоры порадуют её до моего прихода, — Беллатриса мерзко улыбнулась. — А потом, когда стены Хогвартса падут, ты посмотришь, как я буду пытать её. — Она ничего вам не сделала, — его голос совсем охрип. — Она не сделала, но ты сделал. Хочешь посмотреть? Белла не спрашивала, а утверждала, вскидывая палочку в правой руке. Она больше не казалась бешеной и безумной, а наоборот — спокойной и сосредоточенной. Это совсем не вязалось с её безумием. — Легилименс! — её алеющее лицо поплыло перед глазами. Узкий проём двери превратился в глухую стену с рисунками красной акварелью. Могильный холод пронзал камеру и уничтожал последнее тепло. Руки обвивали чёрные цепи с серебряными нитками, сковывая движения. — Невилл! Он обернулся на звук своего имени, но далеко не сразу сумел разглядеть в темноте кого-то. Свет лился исключительно из-под проёма напротив. — Кто здесь? — парень сделал неуверенный шаг вперёд. — Откуда Вы знаете моё имя? — Странно, что ты не знаешь моё, — тихо ответил женский голос. — Так скоро меня забыл? Темнота будто расступилась перед глазами, вычерчивая из мрака до боли знакомое лицо. От неожиданности Невилл споткнулся об выбоину, грозясь рухнуть на колени, но в последнюю секунду удержался. — Бабушка, что ты тут делаешь? — он хотел спросить твёрдо, но получилось жалко. — Я здесь из-за тебя, — голос Августы был полон слабости. — Как ты мог со мной так поступить? — Я не понимаю, — Невилл отчаянно мотал головой. — Они забрали меня из-за тебя... Только из-за тебя! — громко закричала женщина. — Согласись, и они нас отпустят... Отпустят! — Прости, — от стыда жгло щеки, и ладони мелко тряслись. — Я всё исправлю. Картина блёкла, исчезала, смазывалась. Могильный холод одной камеры превратился в холод другой. Стена стала узким проёмом двери, но выхода по-прежнему не было. Беллатриса улыбалась, вглядываясь в слезящиеся глаза. — Перестань, — губы сами разомкнулись. — Я скоро тебя сломаю, — совершенно серьёзно сказала Лестрейндж, безэмоционально констатируя факт. — Но ты же не ломать пришла. Белла сменила обличие враз, вновь превращаясь в безумную дрянь, а не сосредоточенную слугу Лорда. Так легко, как по щелчку пальцев. Спутанные волосы, пылающее румянцем лицо, приторно сладкий запах кожи. Концентрированный уидосорос. Смертельный яд. — Знаешь, я ещё хотела поговорить о той девчонке, чей папаша много себе позволял в своей вшивой газетёнке. Она ведь была с тобой тогда — в Отделе тайн... К тому же, мне сказали, ты не хотел отпускать её в поезде. Бесконечные рельсы, остановка, потеря, боль — поездка, не принёсшая ничего, кроме чувства пустоты и желания сдохнуть. Он хорошо помнил, как крохотные светлячки доверчиво льнули к ней, как она плакала навзрыд в этом подземелье, как играла мелодию на чёрном фортепиано, как покорно отпускала его ладонь... — Что с того? — слишком тихо отозвался Невилл. — Ничего. Но когда я с ней играю, она иногда зовёт тебя. Его сердце остановилось. За секунду стало просто бесполезным куском окровавленных мышц. Комок застрял в горле, руки мелко затряслись, как у алкоголика, злоупотребляющего огненным виски в «Дырявом котле». Вместо гнева настало чувство абсолютной беспомощности, связанного по рукам и ногам пленника лайнера, в трюм которого стремительно проникает вода. — Зачем играешь? — Мне скучно, — незамедлительно ответила она. Невиллу захотелось куда-то спрятаться — стать облаком пара и убежать от этого жуткого голоса куда подальше. Да хоть в кабинет Снейпа. Он, хотя бы, не издевался от того, что ему скучно. — К тому же, она ведь тоже помешала нам заполучить пророчество, — поразмыслив, добавила Лестрейндж, недовольно поджимая губы. — Надеюсь, Хозяин не рассердился, что двенадцать лучших бойцов не сумели забрать тот стеклянный шарик у шести подростков? Вот тут Невилл уже серьёзно сумел разозлить её и последующий крик: «Круцио!» был вполне очевиден. За пару мгновений не осталось ничего, кроме ужасающей боли, которую нельзя описать, которую нужно пережить — и это всё что с ней можно сделать. Когда Белла, удовлетворившись, отвела палочку, он далеко не сразу смог разглядеть её лицо. Отголоски ужасных криков, как зажёванная кассета, лейтмотивом играли в голове. — Мерзавец! Круцио! Она повторяла шесть букв по кругу, а Невилл кричал. Захлёбывался её гневом и своей беспомощностью. Всё это было циклично. Цепи, подземелья, слова, ошибки. Сплошная непробивная боль. Так сходят с ума — сначала горячка и бред, следом агония, скалящая острые зубы. Сумасшествие — это просто конец. Точка невозврата. Маленькая комната, оббитая войлоком, лимонные халаты, изоляция и тишина. — Тише, тише, — голос Беллы был едва различим. Она псевдо-бережно гладила вздрагивающие плечи пленника, но лучше бы била. — Ты просто сломался. Кажется, из разбитого носа снова шла кровь, но Невилл просто не мог вспомнить, когда Лестрейндж ударила его по лицу. Всё смешалось, превратилось в какую-то игру психбольного и лечащего врача. Она просто улыбалась своей безумной улыбкой и всё повторяла, повторяла, повторяла: — Война давно закончилась. Вы проиграли. Беллатриса осторожно стирала кровь с его лица. — Не надо больше, — попросил он. — Конечно, мой красивый мальчик, — ласково говорила она, гладя Невилла по волосам. — Если будешь хорошо себя вести, я не сделаю тебе больно. Заскрипела входная дверь. Беллатриса нервно дёрнулась и обернулась. — Жаль прерывать столь милую беседу, но нас ждут, — раздался холодный голос. Невилл с титаническим трудом распахнул глаза. Это был Снейп. В дорожной мантии, застёгнутой на все пуговицы. Его рот был искривлён в жутком оскале. — О, Северус, вечно ты появляешься в самый неподходящий момент. Мне кажется, — Белла провела пальцем по щеке пленника, — мы стали лучше понимать друг друга. — Несказанно рад за вас, — с ядовитым сарказмом отозвался Снейп, а потом более жёстко добавил: — Быстрее, он не любит, когда мы опаздываем. Лестрейндж поменялась в лице — на нём промелькнул страх. — Я ещё вернусь, — усмехнулась она и спешно покинула темницу. Снейп замешкался в дверях. — Я отдам приказ мистеру Филчу сопроводить Вас в Больничное крыло, — странным голосом произнёс он. Невиллу почему-то захотелось плакать. Глаза невыносимо защипало, но он до боли прикусил, уже ранее прокушенную, губу, и кровь потекла по подбородку. — Вас ждут, — дрожащим голосом сказал он. Снейп громко выдохнул, развернулся на каблуках и ушёл.

&&&

Когда Джинни плакала — то есть, почти никогда, Невиллу становилось жутко. Как будто вместе с ней рушилась последняя надежда на то, что всё не так плохо. Как будто всё исправимо. Они стояли вдвоём посреди холла, ведущего в Большой зал. Она испугано обнимала его и рыдала с тихими завываниями, уткнувшись ему в грудь. К счастью, их никто не видел, потому что Невилл вышел из Больничного крыла перед самыми пасхальными каникулами, большинство студентов уже отправились к поезду, желающих оставаться в замке было не так уж много. А он в руке сжимал бумагу, подписанную Снейпом, о том, что ему не разрешается покидать Хогвартс по причине «существенно-значимого отсутствия на занятиях, ведущего к ухудшению качеств знаний». — Я не поеду... — Нет, Джинни, ты поедешь, подумай о родителях, о братьях... — К Мерлину! — зло крикнула она. — Послушай! — одёрнул её Невилл. — Со мной всё будет хорошо, поверь. Прошла неделя, полная спокойствия и тишины, потому что Кэрроу и Снейп не появлялись в замке, но всё закончилось в тот день, когда Хогвартс-экспресс прибыл на станцию после весенних каникул. Джинни не вернулась. Но в свете открывшихся новостей, что Рон не страдает тяжким недугом, а вместе с Гарри пытается уничтожить Тёмного лорда, это было очень хорошим событием. — Она в безопасности, — сказал Симус. — Да.

&&&

Невилл словил профессора Флитвика в коридоре и настолько резко перегородил ему дорогу, что тот аж отшатнулся от испуга, но тут же взял себя в руки. — Вы что-то хотели, мистер Долгопупс? — поинтересовался он. — Да, профессор. Я хочу узнать вернулась ли с каникул одна студентка с Вашего факультета, её зовут Эмили. У неё светлые волосы и голубые глаза. Она совсем малышка, с первого или второго курса. Флитвик на пару секунд замешкался в раздумьях, а после сказал: — Не припоминаю такой студентки, мистер Долгопупс. Вы не могли ничего напутать? — Нет, профессор. — Что же, — хмыкнул профессор, — в таком случае следуйте за мной. Они потратили около получаса, рассматривая колдографии юных студентов Когтеврана, не то что бы это дозволялось правилами школы, но за этот год границы правил значительно размылись, плюс Флитвик смотрел на Невилла с каким-то странным уважением. Эмили ни на одной колдографии не было, и с каждой перевёрнутой картинкой сердце всё быстрее билось в груди. — Смею Вас заверить, мистер Долгопупс, что такой ученицы у нас никогда не было. ...не было. ...не было. «Ты сошёл с ума, Невилл», — подумал вскользь. — Спасибо, извините за отнятое время. Мелко дрожали колени и руки. — Вы в порядке, молодой человек? Может, стоит позвать профессора Макгонагалл или мадам Помфри? — засуетился Флитвик. — Нет, нет. Я в порядке, профессор. Невилл убежал из его кабинета.

&&&

Финниган читал какой-то старый журнал про квидич, а Невилл смотрел в окно. — Кажется, стены на втором этаже возле преподавательских слишком давно не мылись от нестираемой краски, как считаешь? Симус ухмыльнулся. А на следующее утро на камнях пестрели картинки, высмеивающие двух Кэрроу и Снейпа. По рядам учеников прошёл весёлый шёпоток, которого давно не слышали коридоры Хогвартса. После второго урока всех собрали в Большом зале, и Снейп долго шипел о том, что нарушителей найдут и они понесут заслуженное наказание. Одна из многих бесполезных и неосуществлённых угроз директора. Ближе к вечеру Невилл увидел в коридоре бежавшего ему на встречу Терри Бута. — Что? — опережающее спросил он, и сердце замерло. Майкл Корнер в одиночку хотел вытащить первокурсников, которых Кэрроу заковали в цепи в подвале, подумав, что это их художества возле преподавательских. Майкла поймали. Он едва живой в Больничном крыле. — Там был его брат, — добавил Терри. — Это был не повод лезть туда одному! — заорал Невилл. В Большом зале за ужином была гробовая тишина. Даже слизеринцы молчали, кисло уставившись в свои тарелки. Клубничный джем в пиале напоминал тугую вязкую кровь рубинового цвета. В ту ночь у Невилла случилась настоящая истерика — он рыдал и бился на полу туалета, пока не пришёл Симус, не влил в него флакон Успокаивающего зелья, и не отвёл спать.