Covet/Желание

Хадсон ничего не говорит, когда высвобождает мой телефон из моей мёртвой хватки. Он ничего не говорит, выключая песню, и благословенная тишина, наконец, снова заполняет библиотеку. И он всё ещё ничего не говорит, когда снова вкладывает телефон в мои дрожащие руки. Но его холодные пальцы касаются моих собственных, и моё и без того разбитое сердце начинает биться всё быстрее и сильнее. Его голубые глаза, яркие, блестящие и смелые, такие смелые, остаются прикованными к моим в течение нескольких болезненных ударов сердца. Его губы чуть шевелятся, и я уверена, что он собирается что-то сказать, уверена, что он наконец нарушит тишину, которая эхом отдавалась между нами в течение многих дней. Но он этого не делает. Вместо этого он отворачивается и направляется обратно к своему столу, не сказав мне ни слова. И я не могу вынести больше ни секунды этой тишины, которая пульсирует между нами, как колотящееся сердце, которое внезапно забывает, как биться. — Хадсон! — Как и в песне, мой слишком громкий голос эхом разносится по, к счастью, почти пустой библиотеке. Он поворачивается, царственно приподнимая бровь, его руки глубоко засунуты в карманы чёрных брюк от Армани, и я не могу не улыбнуться. Только Хадсон Вега, с его идеальным британским акцентом и ещё более совершенной ухмылкой, был бы одет в брюки и рубашку для вечернего чтения в библиотеке. Его единственный уступок позднему часу — рукава его, вероятно, очень дорогой, дизайнерской рубашки, закатанные до середины идеальных предплечий, что, я должна неохотно признать, только делает его лучше. Потому что он Хадсон, и, конечно, это так. Я понимаю, что смотрю на него примерно в то же время, что он смотрит на меня в ответ, его бесконечный взгляд проникает в мои кости. Я сглатываю в попытке отогнать внезапно расцветшие во мне нервы. Я даже не знаю, почему они там. Это Хадсон, который неделями жил в моей голове. Хадсон, который спас мне жизнь и чуть не разрушил весь наш мир, чтобы сделать это. Хадсон, который каким-то образом, несмотря ни на что-стал моим другом… а теперь и моей парой. Именно это слово, «приятель», висит между нами. И именно это слово заставляет нервы бурлить внутри меня, даже когда я слегка улыбаюсь и говорю: — Спасибо. Его взгляд становится слегка насмешливым, но он не говорит ничего из того, что я вижу прямо в его взгляде. Вместо этого он просто наклоняет голову в знак прощания, прежде чем повернуться и уйти. И вот так просто у меня закипает кровь. Потому что, серьёзно? Серьёзно? Джексон не хочет быть со мной, потому что думает, что Хадсону больно, но Хадсон даже не может поговорить со мной, когда я явно расстроена из-за проклятой песни? Я знаю, что их отношения сложны, знаю, что всё это сложно, но я устала быть сопутствующим ущербом. Я имею в виду, кто позволяет своему другу избегать его в течение недели, даже не пытаясь выяснить, почему? И так же быстро я справляюсь с этим. Полностью, на сто процентов справляюсь с этим. Бросив свой телефон на стол, я бегу вслед за ним. — Серьёзно? — говорю я его широким плечам, преследуя его по библиотеке. Его длинный, раскатистый шаг съедает больше расстояния, чем мой коротконогий, но моё раздражение придаёт мне скорости, и я догоняю его прежде, чем он успевает сесть обратно. — Серьёзно что? — отвечает он, и на этот раз его взгляд насторожен. — Ты ничего не собираешься мне сказать? — Мои руки упёрты в бёдра в знак вызова, и я едва сдерживаюсь, чтобы не топнуть ногой. Я знаю, что делаю, в глубине души я знаю. Я зла на весь мир, на Вселенную за то, что она так поступает со всеми нами. За то, что отняла у меня Джексона, а затем и мою дружбу с Хадсоном. Я боролась со своим горем с тех пор, как это случилось, но на прошлой неделе Джексон вынудил меня отказаться от отрицания, за которое я цеплялась с тех пор, как наша связь была разорвана. Теперь я думаю, что полностью принимаю вторую стадию: гнев. И мне даже ни капельки не грустно, что я неправильно направляю это на Хадсона. — Что бы ты хотела, чтобы я сказал? — Его чёткий британский акцент делает слова и сопровождающий их взгляд ещё более холодными. Я раздраженно вскидываю руки. — Я не знаю. Что-то. Что угодно. Он так долго смотрит мне в глаза, что я думаю, он откажется говорить. Но затем его рот кривится в той отвратительной ухмылке, которая сводила меня с ума с того момента, как он впервые появился в моей голове, и он говорит: — У тебя дыра в попе. — Что? Я не… — Я замолкаю, когда смотрю вниз и понимаю, что у меня не только действительно большая дыра, но и то, что она находится в довольно неудобной области, обеспечивая приличный обзор моей верхней части бедра. И моё нижнее белье. — Ты только что это сделал? Теперь обе брови приподняты. — Я только что сделал что? Я жестом показываю на свои брюки. — Проделал эту дыру. Очевидно. — Да, да, я сделал это, — отвечает он с совершенно невозмутимым выражением лица. — Я использовал свои сверхспособности, разрывающие ткань, чтобы проделать дыру над твоей промежностью. Как ты догадалась? — Он поднимает запястье с магическим наручником вокруг него и машет им перед моим лицом. — Мне жаль. — Жар заливает мои щеки. — Я не имела в виду… — Конечно, ты это сделала. — Теперь его взгляд прикован к моему. — Но с другой стороны, по крайней мере, теперь я знаю, что на тебе моя любимая пара. Мой румянец становится примерно в тысячу раз сильнее, когда я понимаю, о чём он говорит: на мне чёрное кружевное нижнее белье, которое он повесил на ботинок в прачечной, кажется, год назад. — Ты серьёзно сейчас смотришь на мои трусики? — Я смотрю на тебя, — отвечает он. — То, что я делаю это, означает, что я также могу видеть твои трусики. — Я не могу в это поверить. — Раздражение пробивается сквозь моё смущение. — Ты игнорировал меня в течение нескольких дней, и теперь, когда я наконец привлекла твоё внимание, это то, о чём ты хочешь поговорить? — Во-первых, я верю, что это ты игнорировала меня, не так ли? Во-вторых, извините, у вас было другое на уме. О, подожди! Дай-ка я угадаю. — Он делает вид, что рассматривает свои ногти. — Как поживает сегодня милая старушка Джексон? Перед кем-нибудь другим я бы извинилась за то, что избегала их. Я бы пошутила по поводу несчастного случая с трусиками и объяснила, что я не злюсь на них. Но Хадсон иногда делает это таким сложным, особенно когда кажется, что он намеренно нажимает на мои кнопки. — Может быть, тебе стоит спросить его. Я имею в виду, если ты сможешь перестать жалеть себя. Он замирает. — Ты думаешь, я это делаю? Жалею себя? — Оскорбление и обида проявляются в его словах. Но меня это устраивает, потому что я и сама чувствую себя чертовски оскорблённой. — О, я не знаю. Должны ли мы поговорить о твоём выборе материала для чтения? — я смотрю на книгу, которую он оставил открытой на столе, когда подошёл, чтобы помочь мне. На секунду, всего на мгновение, его голубые глаза становятся расплавленными. Затем, так же быстро, как это произошло, жар исчезает. На его месте старое выражение «слишком устал-для-слов», «ты-испытание-для-самого-моего-существования», и я думаю, что сейчас закричу. Да, я знаю, что это его защитный механизм, знаю, что он использует его, чтобы никто не подходил слишком близко. Но я думала, после того, что произошло в день вызова, что мы прошли всё это. — Я просто немного занимался лёгким чтением. — С книгой о парне в тюрьме? Того, кто был приговорен к смертной казни за свои преступления? Что, Достоевский был для тебя немного чересчур откровенен? — На самом деле, немного слишком жизнерадостным. Я фыркаю и смеюсь, потому что как я могу не смеяться? Это самый яркий ответ Хадсона на то, что, возможно, является самой удручающей книгой, когда-либо написанной. И мой гнев улетучивается, мои плечи поникли. Однако он не смеётся вместе со мной. На самом деле, он даже не улыбается. Но в его глазах появляется блеск, которого не было раньше, когда он бросал взгляд через моё плечо на стол, за которым я сидела последние два часа. — Над чем ты там так яростно работала? — Над моим проектом по физике полётов. — Я корчу гримасу. — Мне нужно получить хотя-бы четвёрку по этому предмету и четвёрку в конце, если я хочу иметь шанс сдать экзамен. — Тогда я позволю тебе вернуться к этому, — говорит Хадсон с пренебрежительным кивком, который причиняет боль больше, чем я хочу признать, даже самой себе. — Ты действительно не можешь поговорить со мной даже десять минут? — спрашиваю я, и мне противны жалобные нотки в моём голосе, но я, кажется, ничего не могу с этим поделать. Не сегодня, не здесь и определённо не с ним. В течение долгих секунд Хадсон ничего не говорит. Он даже не дышит. Но в конце концов он вздыхает и говорит мне: — Честно, Грейс. О чём тут говорить? Очевидно, ты избегала меня по какой-то причине. — Его голос низкий, и впервые я вижу усталость на его лице. Так же, как и боль. Но он не единственный, кто устал, и он определенно не единственный, кому больно. Может быть, именно поэтому мой собственный сарказм проявляется в полной мере, когда я отвечаю: — О, я не знаю. Как насчет того, что мы… — Что? — перебивает он, даже когда направляется ко мне с внезапным хищным взглядом, от которого каждый волосок на моём теле встает дыбом в тревоге. — Что именно мы собой представляем, Грейс? — Друзья, — шепчу я. — Так ты это называешь в наши дни? — Он усмехается. — Друзья? — И… — Я пытаюсь дать ему ответ, который он ищет, но мой рот такой же сухой и замёрзший, как тундра. — Ты даже не можешь этого сказать, не так ли? Я облизываю губы, сглатываю. Затем выдавливаю слово, которого он явно ждал. Слово, которое повисло в воздухе между нами с того момента, как я вошла в библиотеку, хотя он даже не признавал моего существования. — Друзья, — шепчу я. — Мы друзья. — Да, это так, — отвечает он. — И разве это не просто куча дерьма эпических масштабов?