Covet/Желание

Его глаза темнеют, и что-то безымянное движется в их синих глубинах. Что-то тревожное. Что-то болезненное. Что-то… бессильное. Странно думать о Хадсоне в таком ключе. Ещё более странно осознавать, что я могу каким-то образом нести ответственность за это. Но прежде чем я успеваю осознать боль, которую вижу, не говоря уже о том, чтобы придумать, что сказать по этому поводу, подходит старшеклассник. Я не уверена, первокурсник он или второкурсник, но ему определённо меньше шестнадцати. И он также определённо человековолк. Что не обязательно делает его плохим. Просто потому, что Коул и его приспешники были придурками, не значит, что каждый волк такой — посмотри на Зевьера. Но я не уверена, что смогу выяснить, кто этот ребёнок и каковы его намерения. Не тогда, когда моё сердце колотится, как гроза, и я уже чувствую себя слишком уязвимой. Хадсон, должно быть, чувствует то же самое или, по крайней мере, чувствует то же, что и я, потому что в мгновение ока он вскакивает со стула. Более того, его сосредоточенность на ребенке абсолютна, непоколебима и на сто процентов хищна, настолько, что глаза человековолка расширяются, и он останавливается как вкопанный. И это до того, как Хадсон прорычит: — Теперь ты уходишь. — Я ухожу сейчас, — повторяет волк, чуть не спотыкаясь о свои ноги в спешке, чтобы уйти от нас. Я ожидаю, что он развернётся и убежит, но я забываю, насколько тонко развиты инстинкты выживания в этом месте. Человековолк проходит мимо нас, но не отрывает взгляда от Хадсона, пока не оказывается у главной двери библиотеки. И даже тогда он отводит взгляд только на то время, чтобы найти дверную ручку. Он распахивает дверь и убегает, как будто стая адских псов преследует его по пятам. Глядя ему вслед, я не могу не задаться вопросом, что он увидел в глазах Хадсона, что заставило его двигаться так быстро, даже не пытаясь настоять на своём. Но когда Хадсон поворачивается ко мне, там ничего нет. Ни угрозы, ни гнева, ни обещания возмездия. В то же время всё остальное, что я видела там несколько мгновений назад, тоже исчезло, гнев и боль ускользнули так же легко, как и появились. На их месте — чистый лист, прозрачный, как стекло, и примерно такой же глубокий. — Я думала, ты не можешь использовать свои силы. — Я комментирую, когда он снова усаживается в своё кресло. Взгляд, который он бросает на меня, наполовину насмешливый, наполовину оскорблённый. — Ты ведь помнишь, что я вампир, верно? — Что? Это означает, что ваша сила не может быть заземлена? Или… — Мне приходит в голову новая мысль. — Ты убедил дядю Финна в том, что он заковал твои способности? — И зачем мне именно это делать? — Почему бы тебе этого не сделать? Я не знаю людей, которые просто отдали бы свои способности, когда у них есть реальный способ сохранить их. — Да, ну, я не похож на большинство людей. И, если ты ещё не заметила, с моими способностями не так-то просто жить. Если бы я мог полностью избавиться от них, я бы сделал это в мгновение ока. — Я тебе не верю. — Оскорбление превращается в негодование, когда он продолжает смотреть на меня, но я не отступаю. Вместо этого я просто пожимаю плечами и продолжаю. — Мне жаль, но я этого не понимаю. У тебя слишком много власти, чтобы просто уйти от этого. Не забывай, я точно знаю, насколько она огромна. Он приподнимает бровь. — Ты когда-нибудь думала, что это потому, что у меня так много власти, что я так хочу отказаться от неё? — Честно говоря, нет. Ты не совсем похож на этого типа. Он замирает. — И что это за тип? — Ты знаешь, самоотверженный, благодетельный, спасающий мир тип. — Я широко раскрываю глаза. — Кроме того, если ты действительно отказался от своей способности убеждать людей, как ты заставил этого волка так быстро убежать? — Я уже говорил тебе, — его голос и выражение лица выражают самодовольство. — Я вампир. — Я понятия не имею, что это значит. — Вот только мои влажные ладони говорят об обратном. — Это означает, что волчонок вполне осознает, что этот вампир мог бы в мгновение ока отделить его руки от тела, если бы я захотел, с моими силами или без них. Он выглядит таким довольным, что я не могу удержаться от насмешки: — О, да? Ты действительно думаешь, что ты такой большой и страшный? Его единственная реакция — медленно моргнуть, глядя на меня, как будто он не может поверить, что я на самом деле смеюсь над ним. Или, что ещё хуже, флиртовала с ним. Однако не так шокирован, как я, когда понимаю, что именно это я и делаю. Я просто хотела бы знать, откуда это взялось. Я бы определенно солгала, если бы сказала, что в том, как Хадсон зарычал на волка, не было ничего такого, от чего у меня по спине пробежали мурашки. И не обязательно в плохом смысле. У меня явно есть свой типаж. Тем не менее, это ничего не значит — кроме того, что и моя человеческая сторона, и сторона горгульи признают и ценят силу, когда видят её. Верно? Хадсон — мой друг. Я влюблена в Джексона, в разрыве или не в разрыве. Любая химия, которая проявляется между Хадсоном и мной, должна быть из-за уз сопряжения и ничего больше. Я знаю, насколько сильна была эта химия с Джексоном с самого начала — ещё до того, как я его узнала, не говоря уже о том, чтобы влюбиться в него. Есть ли какие-либо основания подозревать, что между Хадсоном и мной всё было бы по-другому? От одной этой мысли я немного схожу с ума. Не говоря уже о том, что Хадсон до сих пор не ответил на вопрос, который я задала ему до того, как появился волк, а это значит, что я здесь в значительной степени в неведении. Я понятия не имею, что произошло между нами или что он чувствует ко мне, не говоря уже о том, как он относится к тому, чтобы быть со мной в паре. Не то чтобы вся эта неопределенность не пугала или что-то в этом роде… — Достаточно страшен, — говорит Хадсон так внезапно, что я думаю, что он, должно быть, читает мои мысли. По крайней мере, до тех пор, пока он не сверкнёт клыками, и я не пойму, что он отвечает на мой предыдущий комментарий. Поскольку от одного взгляда на кончик его клыка у меня по спине пробегает ещё одна дрожь, я понимаю, что у меня могут быть серьёзные проблемы, ещё до того, как он спрашивает: — Что ты хочешь знать об этих четырёх месяцах? — Всё, что угодно. — Я делаю глубокий вдох в надежде успокоить бешеное биение своего сердца. — Всё, что ты сможешь вспомнить. — Я всё помню, Грейс.