Covet/Желание

— Всё? — Повторяю, я немного ошеломлённая этим признанием. Он наклоняется вперёд, и на этот раз, когда он говорит «Всё», это звучит как рычание. И я чуть не проглотила язык. Глубоко внутри меня моя горгулья шевелится, настороженно поднимая голову, даже когда я чувствую, как её неподвижность омывает меня. Я успокаиваю себя уверенностью, что со мной действительно всё в порядке, даже если в данный момент я чувствую что-то другое. — Я помню, каково это было — просыпаться под твое непрестанное веселье и непоколебимый оптимизм, — хрипло говорит он мне. — Я был уверен, что мы умрём, запертые в этом месте, но ты была так же уверена, что мы выживем. Ты отказывалась думать по-другому. — Действительно? — Такой безудержный оптимизм кажется мне чуждым в наши дни. — О да. Ты всегда придумывала, куда бы отвезти меня, когда мы освободимся. Уверен, что если бы я мог просто увидеть всё, что можно любить в мире, я бы больше не был злым, я полагаю. — Например, куда? — Похоже, я бросаю ему вызов больше, чем задаю вопрос, и, возможно, так оно и есть. Потому что всё, о чем я могу думать, это о том, как ему, должно быть, было тяжело после того, как мы наконец-то вернулись. Сначала я даже не знала, что он был там, а потом, когда я узнала о нём, я относилась к нему со всей подозрительностью, на которую была способна. — Та маленькая полоска Коронадо, которую ты любишь посещать, когда бываешь в Сан-Диего. Ты садилась на паром, а затем проводила весь день, осматривая художественные галереи, прежде чем остановиться в маленьком кафе на углу, чтобы выпить чашку чая и съесть пару печений размером с твою ладонь. О боже мой. Я не думала об этом месте несколько месяцев, и с помощью нескольких слов Хадсон так ясно напоминает мне об этом, что я почти чувствую вкус шоколадной стружки. — Какое печенье я брала? — спрашиваю я его, хотя более чем очевидно, что он говорит правду. — Одно было с шоколадной крошкой, — отвечает он с усмешкой, и это первая настоящая улыбка, которую я видела у него за целую вечность. Одна из единственных настоящих улыбок, которые я когда-либо видела у него. Это освещает его лицо — освещает всю комнату, если быть честной. Я спрашиваю: — А как насчёт второго печенья? — Я никогда никому об этом не рассказывала, так что думаю, что я в безопасности. Но улыбка Хадсона становится только шире. — Овсяное с изюмом, которое тебе не очень нравится. Но это любимое блюдо мисс Велмы, и никто никогда не покупает их у неё. Она всегда говорила, что перестанет их печь, но ты видела, что это её огорчает, поэтому ты начала покупать их каждый раз, когда ходила туда, просто чтобы у неё был повод продолжать их готовить. Я ахаю. — Я никогда никому не рассказывала об овсяном печенье мисс Велмы. Его глаза встречаются с моими. — Ты рассказала мне. Я уже несколько месяцев не вспоминала о мисс Велме. Я навещала её по крайней мере раз в неделю, когда жила в Сан-Диего, но потом мои родители умерли, и я просто развалилась на части и больше никогда не возвращалась. Даже не попрощалась перед отъездом на Аляску. Мы были друзьями, что звучит глупо, учитывая, что она была просто какой-то дамой, которая продавала мне печенье, но мы были ими. Иногда я гуляла возле её маленького магазинчика и часами разговаривала с ней. Она была бабушкой, которой у меня никогда не было, и я была хорошим защитником её внуков, которые жили на другом конце страны. А потом в один прекрасный день я просто исчезла. Мой желудок сжимается, думая об этом — думая о ней. Поскольку в последнее время у меня было более чем достаточно печали, я подавляю свои сожаления и спрашиваю: — Что ещё ты помнишь? На секунду мне кажется, что он собирается надавить или, что еще хуже, начнёт рассказывать какую-нибудь историю, которую я рассказала ему о своих родителях, с которой, как мне кажется, я не смогу справиться сегодня вечером. Но, как это типично для Хадсона, он видит больше, чем должен. Определённо больше, чем я хочу от него. И вместо того, чтобы поднять что-то сентиментальное, милое или грустное, он закатывает глаза и говорит: — Я помню, как ты стояла надо мной каждое утро в семь утра и требовала, чтобы я проснулся и встал. Раньше ты настаивала, чтобы мы что-то делали, даже когда делать было нечего. Я слегка усмехаюсь лёгкому раздражению в его словах. — Так что же мы делали? Помимо обмена историями, я имею в виду. Наступает долгая пауза, а затем он говорит: — Прыгающие домкраты. Это не тот ответ, которого я ожидал. — Прыгающие домкраты? — Спрашиваю я.— Серьёзно? — Тысячи, тысячи и тысячи прыгающих домкратов. — Если бы выражение его лица стало ещё более скучающим, он был бы в коме. — Но как это вообще возможно? Я имею в виду, что на самом деле у нас не было тел, верно? — Ты потрясла всё королевство, когда прыгнула. Это было совершенно неловко, но… — О Боже, скажи мне, что я не была каменной всё это время, не так ли? — Перебиваю я. — Ты абсолютно права. Я пытался убедить тебя заняться более спокойным делом — стрельбой по тарелочкам, например, или танцами на деревянных башмаках, но ты была настойчива. Всё дело было в прыгающих домкратах. Тебе всё равно, что я мог сделать? — Я пожимаю плечами, прежде чем смех, который пытался вырваться, наконец, вырывается наружу. — Нет, ты была в своём обычном человеческом теле, но прыжки… — Он подмигивает. — Но я ненавижу прыгающие домкраты. — Да, я тоже. Сейчас. Но ты же знаешь, что говорят о ненависти, верно, Грейс? — Он откидывается на спинку стула и бросает на меня такой горячий взгляд, что у меня сводит пальцы на ногах и я одновременно поправляю волосы. — Это просто другая сторона… — Я в это не верю. — Я обрываю его, прежде чем он успевает закончить старую поговорку о том, что ненависть — это только одна сторона медали с любовью. Не потому, что я на самом деле не верю в это, как я ему сказала, а потому, что какая-то часть меня верит. И я не могу справиться с этим прямо сейчас. Хадсон не обличает меня в моём блефе, за что я ему безмерно благодарна. Но он не проходит мимо этого. Вместо этого он остается на месте — рука перекинута через спинку стула рядом с ним, а длинные ноги вытянуты перед ним под столом. Он наблюдает за мной, пока тикают секунды. Я должна уйти, я хочу уйти, но в его взгляде есть что-то такое, что удерживает меня там, где я нахожусь, пригвождённую к стулу, и мой желудок переворачивается глубоко внутри меня. Однако с каждой проходящей секундой мне становится всё более и более неуютно, и, наконец, я больше не могу этого выносить. Я не готова иметь с этим дело. С любым из них. Я отодвигаю свой стул от стола и говорю: — Мне нужно идти… — Ты хочешь знать, что еще я помню? — Хадсон перебивает меня. ДА. Я хочу знать всё, что он помнит, хочу знать всё, что я ему сказала, чтобы убедиться, что этого было не слишком много, чтобы убедиться, что я не дала ему силы уничтожить меня. Но ещё больше я хочу знать всё, что он мне рассказал. Я хочу знать о маленьком мальчике, у которого отняли брата. Я хочу знать об отце, который обращался с ним как с дрессированным тюленем и использовал его как оружие. Я хочу знать о матери, которая смотрела сквозь пальцы на все ужасные вещи, которые творились с её сыном, но которая потом так легко нанесла Джексону шрам за то, что он его уничтожил. — О, какую запутанную паутину мы плетем… — Держись подальше от моей головы! — приказываю я, свирепо глядя на него. — Как ты можешь… — Не нужно обладать способностью читать мысли, чтобы понять, о чём ты думаешь, Грейс. Это написано у тебя на лице. — Да, но мне нужно идти. Он встаёт, когда я это говорю, и насмешливый тон возвращается в его голос, когда он говорит: — О, давай, Грейс. Разве ты не хочешь знать, что я думаю о твоём красном платье для выпускного вечера? Или тот купальник, в котором ты была на пляже в тот раз? — Купальник? — Я вскрикиваю, мои щёки пылают, когда я понимаю, о чём он говорит. Крошечное маленькое бикини. Хизер купила его на распродаже в местном магазине сёрфинга, а потом осмелилась его надеть. Обычно я бы ни за что не приняла этот вызов, но она также обвинила меня в том, что я застряла в своей зоне комфорта и что я откровенный цыплёнок. — Ты помнишь, — подсказывает Хадсон. — Фиолетовый, с завязками. Это было очень, — он рисует в воздухе пару крошечных треугольничков, — геометрически. Он дразнит меня, я знаю, что это так, но в его глазах светится нечто большее, чем просто несколько смешинок. Что-то тёмное, опасное и немного горячее. Я облизываю внезапно пересохшие губы, пытаясь выдавить слова сквозь гигантский комок в горле. — Я действительно рассказала тебе всё? Он приподнимает бровь. — Как я должен знать ответ на этот вопрос? Он высказывает хорошую мысль, но я слишком далёко зашла, чтобы признать это сейчас. — Если ты видел купальник, значит, ты видел… Он больше ничего не говорит и, конечно же, не заполняет пробелы за меня. Хотя я не знаю, является ли это проявлением доброты или просто ещё одним способом помучить меня. Потому что теперь невозможно ошибиться в жаре в его глазах, и внезапно мне кажется, что моя кровь замерзает и кипит одновременно. Я не знаю, что делать, что сказать, возможно, даже забыла, как дышать на пару мгновений, лишённых кислорода, но потом Хадсон моргает, и жар уходит так же легко, как и появился. На самом деле так легко, что я задаюсь вопросом, не показалось ли мне это. Особенно когда он ухмыляется мне и говорит: — Не волнуйся, Грейс. Я уверен, что у тебя всё ещё осталось много секретов. — Да ну, я не так уверена в этом. — Я заставляю себя ответить на его ухмылку своей собственной. — Что отстой, учитывая, что я не могу вспомнить, видела ли я тебя когда-нибудь в чём-нибудь, кроме твоих маленьких защитных одеяний от Армани. — Я легкомысленно машу рукой в сторону его рубашки и брюк. Он смотрит на себя сверху вниз, а затем спрашивает: — Что плохого в том, как я одеваюсь? — В этом нет ничего плохого, — отвечаю я, и это правда, потому что никто не выглядит сексуальнее в брюках от Армани, чем вампир, стоящий напротив меня. Не то чтобы я собиралась говорить ему это. Его голова и так уже достаточно большая. Плюс, признав, что это похоже на поворот за угол в чём-то, в чём я всё ещё не уверена, хочу ли я участвовать, будь то брачная связь или нет. Его глаза опасно сужаются. — Да, ну, ты можешь так говорить, но выражение твоего лица говорит о чём-то совершенно другом. — Да? — Теперь моя очередь приподнять бровь, когда я наклоняюсь немного ближе. — Что именно говорит выражение моего лица? Сначала я не думаю, что он ответит. Но потом я вижу, как что-то внутри него меняется. Вижу, как что-то растворяется, пока осторожность, которую он носил как щит в течение последних нескольких недель, не превратится в безрассудство, которого я не ожидаю от Хадсона. — Это говорит о том, что не имеет значения, что произошло между нами в течение этих четырех месяцев. Это говорит о том, что ты всегда будешь хотеть Джексона. Там написано… — Он делает паузу и наклоняется вперёд, пока наши лица не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга, и мое сердце бьётся в груди, как дикая птица. — Что ты не успокоишься, пока не найдешь способ разорвать нашы узы.