Covet/Желание

— Это то, чего ты хочешь? — шепчу я, перекрывая шум крови, стучащей у меня в ушах. — Чтобы разорвались узы? Он снова откидывается назад и спрашивает: — Это сделало бы тебя счастливой? Его вопрос что-то будоражит во мне, что-то, с чем я не готова столкнуться, поэтому я обращаюсь к гневу, который всегда намного легче. — Как я могу быть счастлива, когда так много в моей жизни всё ещё остается загадкой? Как я могу быть счастлива, когда ты даже не притворяешься, что говоришь мне правду? — Я всегда говорил тебе правду, — огрызается он в ответ. — Просто ты обычно слишком упряма, чтобы в это поверить. — Это я упрямая? — недоверчиво спрашиваю я. — Я? Это ты не даёшь мне прямого ответа. — Я дал тебе множество ответов. Они тебе просто не нравятся. — Ты прав. Они мне не нравятся, потому что мне не нравится, когда ты меня обманываешь. Я задала тебе простой вопрос, а ты даже не можешь… — В вопросе, который ты мне только что задала, нет ничего простого, и если бы ты не была так занята, пряча голову в кровавом песке, ты бы чертовски хорошо это знала. — Ярость потрескивает в глубине его глаз, и на этот раз, когда он обнажает клыки, это чертовски страшно. Я не боюсь, что Хадсон причинит мне боль, но мне страшно, потому что я понимаю, насколько сильно неопределённость нашей брачной связи влияет на него. Добавьте к его словам удар, нанесённый слишком близко к дому, и гнев сразу же покинет меня. Не потому, что я не согласна с тем, что Хадсон не ответил, потому что я согласна. Но потому что он тоже в чём-то прав. А это значит, что правда, вероятно, где-то посередине между нами. Именно это осознание заставляет меня сделать глубокий вдох и медленно выдохнуть. Это заставляет меня потянуться к его руке и крепко сжать её. Это заставляет меня прошептать: — Ты прав. Его плечи расслабляются, его собственная ярость уходит так же легко, как и моя. Он сжимает мою руку в ответ, его длинные пальцы скользят между моими и крепко сжимают, хотя его лицо остается настороженным. — Почему у меня такое чувство, будто ты пытаешься усыпить моё ложное чувство безопасности? Я бросаю на него печальный взгляд. — Вероятно, по той же причине, по которой я продолжаю думать, что ты пытаешься надуть меня. — И что это за причина? Какая-то часть меня не хочет отвечать на этот вопрос, но это та же самая часть, которая сожалеет, что вообще начала этот разговор. Но я всё-таки начала это и обвинила Хадсона в том, что он не был со мной откровенен. А это значит, что мне нужно действовать лучше, даже если говорить ему правду более чем неловко. — Я боюсь, — наконец признаюсь я, глядя куда угодно, только не на его смехотворно красивое лицо. — Боишься? — повторяет он ошеломленно. — За меня? — Да, за тебя! — говорю я, поднимая на него глаза. — Конечно, за тебя. И Джексона. И за всю эту ситуацию. Как я могу не боятся? Это беспорядок, и, чем бы это ни обернулось, кто-то обязательно пострадает. — Разве ты не видишь, что это то, чего я пытаюсь избежать, Грейс? — Он качает головой. — Я не хочу причинять тебе боль. — Не надо, — говорю я ему. — Просто будь честен со мной, Хадсон, и я буду честна с тобой. — Честность не гарантирует того, что ты не пострадаешь, — мягко говорит он. И вот тогда меня осенило, по-настоящему осенило. Хадсон в таком же замешательстве, как и я. Так же растерян, как и Джексон. Я не знаю, почему я не заметила это раньше. Вероятно, потому, что он всегда говорит так ровно, уверенно, как будто он всегда знает, что происходит в любой конкретной ситуации. С другой стороны, это ситуация, не похожая ни на какую другую, ситуация, о которой никто из тех, с кем я разговаривала, никогда раньше даже не слышал. И могу я просто сказать, что мне немного надоедает быть примером во всех этих ситуациях. Первый человек в Кэтмире. Первая горгулья, родившаяся за тысячу лет. Первый человек в вечности, который бросил вызов за место в Круге. Первый человек, у которого разорвалась брачная связь… а затем почти мгновенно появилась другая пара. Фантастические романы всегда описывают поиск своей половинки как чудесное, славное, удивительное дело. Но я полагаю, что авторы, которые пишут об этом, очевидно, никогда ни с кем в своей жизни не были связаны. Если бы это было так, они бы знали, насколько грязной, ужасающей и подавляющей является вся ситуация. Они бы знали, что нет волшебной палочки, которая просто заставляет отношения работать. Какая-то часть меня хочет убежать, хочет сделать именно то, в чём меня обвинил Хадсон, и спрятать голову, пока вся эта ситуация не исчезнет или просто больше не будет иметь значения. Но Хадсон наблюдает за мной, ожидая моего ответа. И он, и Джексон в любом случае оба бессмертны, и я чертовски близка к этому. А это значит, что эта ситуация никуда не денется, пока я с ней не разберусь. Поэтому вместо того, чтобы убежать, вместо того, чтобы спрятаться в отчаянной попытке защитить себя, я смотрю на Хадсона и говорю ему единственную правду, которую знаю. — Ты прав. Честность не убережёт никого из нас от боли, — говорю я, вспоминая свой разговор с Джексоном в начале той недели. Наш разговор был таким открытым, честным и разрушительным, как ни один разговор, который я когда-либо вела в своей жизни, и мы оба ушли с болью. — Но это гарантирует, что мы поймём друг друга. И я думаю, что это всё, на что любой из нас может надеяться. Я вижу, как слова поражают Хадсона, вижу, как он впитывает их, как удары тела. И вот тогда я понимаю, что должна сказать ему всю правду, какой бы уязвимой, незащищенной я себя ни чувствовала. Вот почему я делаю глубокий вдох, медленно считаю до пяти, а затем выпаливаю: — Мы с Джексоном расстались.