Covet/Желание

Глаза Хадсона расширяются, лицо становится бесцветным. — Вы расстались? — он повторяет, как будто не может поверить в то, что услышал. Я изучаю его лицо, пытаясь понять, что он думает или чувствует, но удивление — единственная эмоция, которую я могу получить от него, прежде чем всё станет пустым. Что не совсем удивительно. Я всегда думала, что Джексон хорошо умеет скрывать свои эмоции, если, конечно, не принимать во внимание землетрясения, но Хадсон… Даже зная это, я не могу не нервничать, когда он смотрит на меня намеренно пустыми глазами. Вероятно, именно поэтому у меня начинет заплетаться язык, когда пытаюсь объясниться. — Мы решили сделать перерыв, чтобы мы могли… ну, он заговорил об этом, так что, я думаю, можно сказать, что он решил… Но мы поговорили и подумали, что перерыв может… Чем больше я бормочу, тем более каменным становится лицо Хадсона, пока я не заставляю себя перестать рвать слова и сделать глубокий вдох. Когда я это делаю, я считаю в обратном порядке от десяти, и когда я наконец могу мыслить более связно, я начинаю снова. — Он сказал, что это неправильно… Всем было больно… И всё такое, ну, просто не было… — Я замолкаю, не зная, что ещё сказать. — Так как было раньше? — Он заполняет пробелы. — Да, разорванная брачная связь сделает это с парой. — Это не просто брачная связь. Мы… — Это брачная связь, — говорит Хадсон, прерывая меня. — Попытка притворяться иначе просто делает нас всех похожими на детей. Вы расстались из-за меня, чего я и пытался избежать. — Так вот почему ты позаботился о том, чтобы никогда не оставаться со мной наедине, за обедом или где-нибудь ещё? Он пожимает плечами. — И всё же мы здесь. — Джексон и я расстались, потому что в последнее время между нами всё как-то не так, — возражаю я. — Без уз сопряжения ничто не кажется правильным. Это не из-за тебя. Это из-за Коула и ужасного заклинания Кровопускательницы. — Я сжимаю его руку. — Честно. Хадсон некоторое время пристально смотрит на меня, но ничего не говорит. Вместо этого он отпускает мою руку и просто качает головой, прежде чем начать собирать свои ручки и блокнот со стола. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Ты серьёзно собираешься просто уйти, ничего не сказав? Опять? — Библиотека закрывается, — говорит он мне, хотя и кивает кому-то через моё плечо. — Иди собирай свои вещи, и я провожу тебя в твою комнату. — Тебе не нужно этого делать. — Я отступаю от него, смущение и боль скручиваются у меня в животе. Я думала, что нужно быть честной, мы просто согласились, что это правильно, и теперь он обращается со мной как с горгульей. — Я знаю, что тебе это не нужно, но я собираюсь это сделать. — Он выходит из-за стола впервые с тех пор, как мы начали разговаривать, и начинает вести меня через комнату к моим вещам. — Я вполне способна дойти до своей комнаты самостоятельно, — пытаюсь я, на этот раз более решительно. — Грейс. — Он устало произносит моё имя, как будто всё, что касается меня, требует у него слишком больших усилий. Это приводит меня в чувство ещё до того, как он продолжает. — Можем ли мы пропустить этот спор, если я признаю, что осознаю, что ты полностью способна делать всё, что тебе взбредет в голову? И я всё равно провожу тебя до твоей комнаты. — Почему я должна позволять тебе это делать, когда очевидно, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего? Его вздох какой-то преувеличенный и нетерпеливый одновременно. — Чего я хочу в этот самый момент, так это закончить наш разговор наедине, пока я провожу тебя в твою комнату. — Его акцент превращает слова в острые маленькие стрелы, которые поражают с точностью. — Это достаточно очевидно для тебя, или мне нужно быть более конкретным? Я перестаю собирать рюкзак, чтобы посмотреть на него. Он смотрит прямо, бормочет что-то себе под нос, что я не могу разобрать, но я точно знаю, что это всё о том, как утомительно мириться со мной. И я это понимаю. Я знаю, что сегодня вечером мои эмоции были повсюду, но я пытаюсь взять это под контроль. И хотя они в полном беспорядке, это не значит, что он может разговаривать со мной, как с ребёнком. Если только он не хочет, чтобы я действительно вела себя как ребёнок. Это заманчивая мысль. Неправильно, наверное, но всё равно так заманчиво, что я не могу устоять. Я откидываюсь на пятки, скрещиваю руки на груди и превращаюсь в камень. Самое классное в том, чтобы научиться управлять своей горгульей, — это то, что теперь я могу превратиться в свою статую и всё ещё быть разумной, а это значит, что я могу наблюдать, как глаза Хадсона становятся большими, а его рот буквально раскрывается. И могу ли я просто сказать, что лишить Хадсона дара речи стоит каждой секунды, когда я не могу дать ему пощёчину в ответ, пока я заключена в камень. Особенно когда он забывает закрыть рот, но на этот раз не забывает выставить свои клыки на всеобщее обозрение. Хотя я не уверена, что он планирует с ними делать, учитывая, что ему понадобится серьёзная стоматологическая работа, если он попытается укусить меня сейчас. Амка, библиотекарь, осторожно подходит, как будто она не уверена, что хочет участвовать во всём этом. Не то чтобы я винила её. Конечно, это не первая стычка между студентами, которую я видела, и я здесь всего несколько месяцев. Я не могу себе представить, что она видела за то время, что провела здесь. Хадсон что-то говорит ей, но я понятия не имею, что, так как это звучит так, как будто он проходит по крайней мере под пятнадцатью футами воды, а может быть, и больше. Она отвечает ему, и всё, что она говорит, должно быть, не то, что он хочет услышать, потому что гнев на его лице медленно превращается во что-то очень похожее на страх. Это не обычная эмоция для него — последний раз я видела это, когда его отец укусил меня, — поэтому я не могу быть полностью уверена, но когда он делает шаг вперед и начинает настойчиво говорить со мной, я думаю, что, возможно, пришло время вернуться. Я хотела преподать ему урок, а не волновать его на самом деле. Я закрываю глаза и тянусь глубоко внутрь себя за платиновой нитью, которая позволяет мне переключаться между горгульей и человеком так быстро, что мои пальцы задевают другую нить. Это изумрудно-зеленая нитка, которую я впервые заметила в прачечной, та, к которой что-то внутри меня велело не прикасаться. Но у меня нет времени обдумывать этот несчастный случай, потому что всё мое внимание приковано к другой струне. Это ярко-голубой цвет, который ярко светится. Более того, он выбрасывает искры во все стороны. Не нужно быть гением, чтобы понять, что это нашы узы. Я знала это практически с того момента, как Хадсон объявил, что я его пара — первое, что я сделала, когда оправилась от шока, это поискала нить. Это не заняло много времени, так как это была единственная нить, которая так ярко светилась в тот момент. Это был последний раз, когда она светились. Я проверяла это каждый день, так что я уверена в этом. Но теперь она светится так ярко, что практически переливается, и это единственное, о чём я могу думать. Я задыхаюсь, всё моё тело приходит в состояние тревоги, потому что в мгновение ока я чувствую Хадсона глубоко внутри себя. Это не так, как раньше, когда мы могли так ясно говорить друг с другом. Я не знаю, что он говорит сейчас, не больше, чем я знала секунду назад, когда он почти кричал на меня через камень. Но я чувствую его, тёплого, сильного. Вся отрешённость, которую он проецировал ранее, давно исчезла. Именно это осознание заставляет меня ухватиться за платиновую нить и вернуться так быстро, как только могу. Преподать ему урок за то, что он был придурком — это одно. На самом деле напугать его — совсем другое. В тот момент, когда я снова превращаюсь в человека, Хадсон хватает меня и притягивает к себе в объятия, которые одновременно приносят невероятное облегчение и невероятный интим. — Что случилось? —спрашивает он, отходя, его руки скользят вверх и вниз по моим рукам, как будто он не может до конца поверить, что я снова из плоти и крови, или как будто он проверяет, нет ли травм. — Почему ты это сделала? — Потому что ты вёл себя как придурок, и мне надоело это слушать, поэтому я переместилась, чтобы убедиться, что мне больше не нужно слушать. Его рот открывается второй раз за столько минут, и позади нас Амка просто качает головой, посмеиваясь. Хадсон слишком занят тем, что смотрит на меня, чтобы удостоить её хотя бы взглядом, поэтому она подмигивает и показывает мне большой палец вверх. Очевидно, я не единственная, кто считает, что парней нужно ставить на место, когда они ведут себя как властные придурки. У меня есть мгновение, чтобы подумать про себя, что я никогда бы не сделала что-то подобное с Джексоном, прежде чем Хадсон рычит: — Превращение себя в камень — это самое незрелое использование сил, о котором я когда-либо слышал. — В который раз, его клыки полностью обнажены, и я не могу решить, пытается ли он напугать меня или это просто потому, что он такой сумасшедший, что не может их контролировать. В конце концов, я решаю, что это не имеет значения, что в эту игру могут играть двое. Поэтому я заканчиваю собирать свои вещи, а затем наклоняюсь вперёд, пока наши лица не оказываются всего в дюйме друг от друга. Тогда я говорю ему: — Нет, самым незрелым использованием моих сил было бы, если бы я превратила в камень тебя. Затем я похлопываю его по плечу — наполовину угроза, наполовину ободрение, и проношусь мимо него. Я машу Амке, выходя за дверь, и оставляю Хадсона либо тушиться в собственном гневе, либо проглотить свою гордость и карабкаться за мной. Я бы солгала, если бы сказала, что не хочу, чтобы он выбирал второй вариант.