Covet/Желание

— Мне нужно идти, — бормочу я и иду по коридору, надеясь, что Хадсон просто отпустит меня. Последнее, чем я хочу заниматься сегодня, это самокопанием в детективе. До этого момента, думаю, я всё ещё верила, что эту ситуацию можно исправить. Что Джексон и я могли бы снова быть вместе. Всю неделю я оплакивала потерю наших уз, но разрыв или нет, я всё ещё думала, что мы найдём способ всё уладить. Глупая я. Я должна была догадаться, что у волшебной вселенной в рукаве будет ещё одна хрень для меня. Я просто надеюсь, что Хадсон позволит мне вернуться в свою комнату, чтобы в уединении оплакать потерю всего, что было у нас с Джексоном. Хадсон, очевидно, не понимает, хотя бы потому, что он начинает идти за мной. Конечно. Потому что зачем ему на самом деле делать то, чего я от него хочу, даже в этот раз? Мои руки дрожат, когда я борюсь со слезами, угрожающими обнажить меня, и я жду, что он спросит меня, что случилось или, что ещё хуже, всё ли со мной в порядке. Но он этого не делает. Вместо этого он просто молча идёт рядом со мной, пока, наконец, не говорит: — Я понимаю, что эта новость была немного шокирующей, Грейс. Но на самом деле, ты так удивлена, что Джекси-Векси даже не смог правильно связать себя брачными узами? Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь к нему лицом, ярость быстро сменяет отчаяние, которое поглощало меня целиком. — Ты сейчас серьёзно? Есть ли у тебя хоть капля сострадания? Он снова выглядит скучающим. — Я вампир. Сострадание — это не то, чем мы на самом деле занимаемся. Я прищуриваюсь, глядя на него. — Продолжай в том же духе, и я превращу тебя в груду камней. — Оооо, мне так страшно. — Он машет руками в притворной панике. — О, подожди. Был там, сделай это, но я не хочу футболку. Я не знаю, то ли дело в нелепых жестах рук, то ли в идее Хадсона в футболке с Вампирской статуей, но мой гнев исчезает так же быстро, как и появился. Вся эта дискуссия просто абсурдна. Хадсон, однако, не должен так думать, так как он выглядит совершенно оскорблённым — по крайней мере, до тех пор, пока я не заглянула глубоко в его глаза и не увидела в них удовлетворение. И сегодня вечером я осознаю ещё одну истину. Хадсон нарочно затеял спор. Он знал, что я была опустошена, знал, что я использовала каждую частицу самообладания, чтобы не разрыдаться прямо посреди коридора. Все эти издевательства и сарказм были не потому, что он вёл себя как придурок. Это было потому, что он был милым, хотя я уверена, что он скорее умрёт, чем признается в этом. Он делает это не в первый раз и, вероятно, не в последний. Но, может быть, в один прекрасный день я перестану влюбляться в это. Может быть. С другой стороны, может быть, и нет. Потому что что-то в этом есть, что-то в ехидных комментариях (с обеих сторон) и перебранках туда-сюда, иногда это ужасно похоже на… прелюдию. От одной этой мысли мой и без того тошнотворный желудок переворачивается и скручивается в узел одновременно. Потому что прелюдия — это много чего весёлого, волнующего, сексуального, но обычно она приводит к чему-то другому, к чему-то важному, и я понятия не имею, что я чувствую по этому поводу. Не тогда, когда прошла всего неделя с тех пор, как Джексон снова разбил мне сердце… и всего несколько минут с тех пор, как я узнала, что это никогда больше не исправить. Мы наконец добираемся до моей комнаты, но прежде чем я успеваю ворваться внутрь и бросить через плечо благодарность за странный вечер, Хадсон протягивает руку, чтобы остановить меня. — Ты в порядке? — спрашивает он, приподняв брови и опёршись локтем о дверной косяк. — Да, — говорю я ему, хотя и не уверена, что это правда, что внутри меня происходят такие странные вещи, которые я никогда не думала, что почувствую именно к Хадсону. Он может быть моей парой, но он также мой друг, и в этот момент, в этой позе, я чувствую себя совершенно не по-дружески. — Я должна войти, — говорю я ему, ненавидя то, как тяжело дышу. Ненавидя ещё больше то, как его зрачки расширяются в ответ… — Хорошо. — Он отступает назад. — Но дай мне знать, когда ты действительно захочешь получить ответы на некоторые вопросы. — Ответы на что? — На те вопросы, которые мы продолжаем задавать. Ты не можешь прятаться вечно, Грейс. Это так близко к тому, о чём я думала раньше, о чём я вроде как сказала Мэйси, что это меня успокаивает. — Я не слабачка, — говорю я ему. — Ты же знаешь, я способна справляться с трудными вещами. — Ты способна справиться с чем угодно. Никто в этом не сомневается, а если и сомневается, то они глупы, потому что ты доказывала это снова и снова. Ты самый невероятный человек, которого я когда-либо встречал. Хадсон не говорит того, чего имеет в виду, и, вероятно, поэтому его слова так трогают меня. Но прежде чем я успеваю придумать, как ответить, он продолжает. — Но у тебя есть склонность избегать конфликты всякий раз, когда ты можешь. — Нет ничего плохого в том, чтобы не хотеть драться, — говорю я ему. — Нет. Но есть что-то неправильное в том, чтобы прятаться от вещей, пока они не станут настолько большими, что ты больше не сможешь их игнорировать. Это похоже на людей, которые засовывают купюры в ящик стола, потому что не хотят с ними сталкиваться. Они продолжают набивать ящик до тех пор, пока купюры больше не помещаются туда, и к тому времени их жизнь полностью катится к чертям. Да, всё может быть плохо, и поначалу кажется, что нет простого решения, но через некоторое время, если ты будешь ждать слишком долго, тебе останется только сделать трудный выбор. Его слова попали в цель. И я не могу не чувствовать, что он говорит о нашей брачной связи. Он никогда не говорил, что именно он исследовал в библиотеке, но внезапно у меня появилась подсказка. Я на самом деле не позволяла себе слишком пристально изучать, как Хадсон мог бы чувствовать себя в паре со мной. Я не была готова к любому ответу, который он мог бы дать — хотел он этой связи или сожалел об этом. Но пока я прятала голову в песок, Хадсона там не было. — Ты сказал, что сегодня вечером изучал узы сопряжения, — говорю я, мое дыхание едва слышно перекрывает стук моего сердца. — Что именно ты пытался выяснить? Его пристальный взгляд задерживается на мне на несколько ударов, прежде чем он говорит мне: — Как их разорвать.