Covet/Желание

Джексон: Я скучаю по своему сердцу. Джексон: И по всем остальным органам тоже? Я нащупываю телефон в спешке, чтобы разблокировать его, что, я знаю, смешно. Он заставил меня ждать больше часа, но это не имеет значения. Всё, что имеет значение, — это то, что он ответил мне. Может быть, он всё-таки не ненавидит меня. Я: Это может касаться могилы. Я прикидываю, что он не ответит мне ещё час, если вообще ответит. Но, оказывается, я ошибаюсь, потому что он пишет ответ как раз в тот момент, когда я застёгиваю рюкзак. Джексон: Ты становишься всё хуже. Я: Не каждая шутка — золото. Джексон: Очевидно, нет. В данный момент он не совсем откровенен, но и не игнорирует меня. Решив, что это такой же хороший показатель, как и любой другой, я решаю попытать счастья. Я: Не могли бы мы встретиться на несколько минут? Я: Я хочу поговорить. Долгие секунды, которые кажутся часами, тянутся, прежде чем я, наконец, получаю его ответ. Джексон: Да. Я в башне. Поднимайся наверх. Это не особо восторженный ответ, но это больше, чем я надеялась, поэтому я считаю это победой. Затем практически бегу к двери, когда я посылаю ему последнее сообщение о том, что я уже в пути. Я бегу вверх по ступенькам к башне, перепрыгивая через две и даже три ступеньки за раз. У меня перехватывает дыхание, как только я поднимаюсь на последний лестничный пролёт, но мне всё равно. Должен быть способ всё исправить с Джексоном и при этом не навредить Хадсону. Это просто должно быть, и я уверена, что всё сосредоточено на том, чтобы задать Кровопускательнице несколько важных вопросов. И потребовать ответов. Я на секунду задерживаю дыхание, прежде чем войти в вестибюль башни. Я останавливаюсь как вкопанная, как только я впервые по-настоящему разглядываю комнату. Она выглядит совсем не так, как раньше. Обычно в ней расставлена мебель и полки наполнены книгами, свечами и другими мелкими безделушками. На стенах висели картины, в то время как другие книги были сложены стопками по всей комнате, а в шкафу был полон батончиков мюсли, пирожных и шоколада только для меня. Это моя любимая комната в замке, место, где я могу просто свернуться калачиком с закуской, книгой и парнем, которого я люблю. Что ещё нужно девушке? Но где та комната в башне, которую я так любила? Теперь это ушло, сменившись обречённостью и мраком до такой степени, какой я не видела с тех пор, как Лия пыталась принести меня в жертву. Книги исчезли, мебель исчезла, и единственное оставшееся произведение искусства — оригинал Моне — имеет гигантскую дыру в центре. Вместо мебели — тренажёры. Много-много-много тренажёров. В центре комнаты доминирует скамья для поднятия тяжестей с большим количеством действительно тяжелых гирь на перекладине. В углу висит очень большая боксерская груша, которой Джексон, должно быть, часто пользуется, судя по тому, насколько сильно помяты и разрушены каменные стены по обе стороны от неё. Там также есть сверхмощная беговая дорожка у стены и велотренажер у окна. Комната совсем не похожа на комнату Джексона — совсем не похожа на него — и всё внутри меня дрожит от ужаса, когда я смотрю на эту новую обстановку. Я имею в виду, что само по себе новое тренажерное оборудование не так уж плохо, хотя Джексон обычно тренируется после долгих пробежек в дикой местности. Дело в том, что эта комната, которая всегда казалась окном в душу Джексона, была выпотрошена. Здесь ничего не осталось от парня, в которого я влюбилась, ничего не осталось от того, кто он или что для него важно. И я ненавижу это. Я ненавижу это, я ненавижу это, я ненавижу это. Я должно быть издала звук, или, может быть, Джексон просто считает, что я уже должна быть здесь, но дверь из его спальни распахивается. Я бросаю быстрый взгляд через открытую дверь, прежде чем он снова закрывает её, и его спальня выглядит такой же пустой, как и эта комната. Ни барабанной установки в углу, ни стопок книг. Ничего, кроме его кровати с чёрными простынями и пуховым одеялом. Я начинаю спрашивать его, что здесь произошло, но потом понимаю, что он несёт спортивную сумку, и всё остальное вылетает у меня из головы. — Куда ты направляешься? — требую ответа я. Одна из его бровей приподнимается от воинственности в моём голосе, но он не отвечает. Просто ставит свою чёрную — конечно, это так — сумку на верхнюю площадку лестницы и спрашивает: — По какому поводу ты хотела меня видеть? — Ты не ответил на мой вопрос. Теперь обе его брови приподняты, когда он откидывается на пятки и скрещивает руки на груди. — Ты не ответила на мой. Я не отвечаю, мой взгляд прикован к сумке на верхней площадке лестницы. Может быть, это наивно, учитывая, что у нас перерыв или что-то в этом роде, но я всё ещё не могу поверить, что Джексон собирался покинуть Кэтмир, чтобы отправиться Бог знает куда — с сумкой — и даже не планировал рассказывать мне об этом. — Неужели я просто проснусь завтра, а ты уйдёшь? — спрашиваю я, ненавидя себя за то, как неожиданно тихо звучит мой голос. — Не драматизируй, Грейс. — Его голос ледяной. — Это не значит, что я ухожу навсегда. — Ну, откуда мне это знать? — Я вытягиваю руки, чтобы охватить комнату, и медленно поварачиваюсь вокруг. — Как я могу ещё что-то о тебе знать? — Я не знаю. — В его глазах вспыхивает гнев. — Может быть, если бы ты проводила меньше времени с Хадсоном, у тебя было бы представление о том, что происходит с кем-то ещё. Я ахаю. — Это нечестно. Я пытаюсь выполнить достаточно работы, чтобы закончить школу. Ты же знаешь это. — Ты права. Я знаю. — Он закрывает глаза, а когда открывает их снова, гнев проходит, так же, как и все остальные эмоции. Во второй раз за сегодняшний день я не могу отделаться от мысли, что это всё равно, что смотреть ему в глаза в тот момент, когда мы впервые встретились, когда там не было абсолютно ничего. — Мне жаль. Он начинает жестом приглашать меня сесть, и я наблюдаю, как до него доходит, что мне больше негде сесть. Тогда на него накатывает усталость, и он проводит рукой по волосам, тихо спрашивая: — Что тебе нужно? — Завтра я иду к Кровопускательнице… — К Кровопускательнице? — Внезапно в его голосе звучит тревога. — Зачем ты туда идёшь? — Хадсон и я надеемся, что она сможет разорвать брачную связь между нами. Мы хотим, чтобы ты пошёл с нами. Он бросает на меня скептический взгляд. — Хадсон хочет, чтобы я пошёл с тобой? — Я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Мне всё равно, чего хочет Хадсон. Джексон пристально смотрит на меня, его взгляд изучает моё лицо в поисках я не знаю чего. Но как только я начинаю думать, что справилась, что он согласится пойти с нами, он говорит: — Ты действительно должна просто отпустить это, Грейс. Отпусти меня. — Я не могу. — Мне больше нечего сказать, поэтому я жду. Надеюсь, он чувствует то же самое. Но он только качает головой. — У меня уже есть планы. — Планы. — Я смотрю на спортивную сумку, которая с таким же успехом могла бы быть ещё одним слоном в комнате. Он вздыхает. — Мне нужно съездить в суд Вампиров на выходные. — Суд Вампиров? — Это последнее, что я ожидаю от него услышать, особенно после всего, что произошло во время испытания в Лударес. — Но зачем? — Кто-то должен присматривать за Сайрусом после того дерьма, которое устроил Хадсон. Возможно, он и не воспитывал меня, но мой отец достаточно предсказуем, и я знаю, что он не допустит, чтобы то, что произошло на поле Людарес, осталось в прошлом. — Мы все это знаем. Какое это имеет отношение к твоему возвращению домой? — Мы надеемся, что среди всех нас мы сможем выяснить, что он задумал. — Я думала, он планировал войну, — говорю я ему. — Это то, что все говорят. — Ты же на самом деле не думаешь, что Сайрус просто появится со своей верной армией волков и сотворённых вампиров, не так ли? Я думаю обо всём, что я услышала после вызова — не только от Джексона и Хадсона, но и от дяди Финна, Мэйси, Флинта и… всех, на самом деле. — Я думала, что это было то, к чему мы готовились. — Так и есть. Но он не пойдет на нас прямо. Пока нет. Не тогда, когда ему придётся столкнуться с Хадсоном, тобой и мной, а также с Флинтом и целым рядом других могущественных паранормальных существ. — Так что, по-твоему, он собирается делать? — спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ. — Попробует убить двух зайцев одним выстрелом. — От выражения его лица у меня по спине бегут мурашки очень не хорошие. — Если ты думаешь, что он собирается пропустить выступление Хадсона на поле, ты, очевидно, не знаешь, что думает такой страдающий манией величия, как Сайрус. И что может быть лучше, чтобы навредить Хадсону и уравнять шансы на предстоящий бой, уничтожив его пару? — Меня? — пищу я. — Ты думаешь, он идёт за мной? — Я знаю, что он придёт за тобой, — говорит он мне таким убийственным голосом, что это заставляет меня отступить на шаг, хотя я знаю, что Джексон никогда не причинил бы мне вреда. — Я не позволю этому случиться. На этот раз, когда наши взгляды встречаются, в его глазах есть что-то, чего не было раньше. Что-то грубое, реальное и мощное. И вот тогда я понимаю. Джексон всё ещё заботится обо мне. По крайней мере, немного. Возможно, он этого и не хочет, но он это делает. Более того, он полон решимости заботиться обо мне по-своему, независимо от того, означает ли это отойти в сторону, чтобы я могла быть с Хадсоном, или защитить меня от своего отца-социопата. Моё сердце разрывается за него, за нас, за то, что было и что могло быть. За то, что всё ещё может быть, если мы все разыграем свои карты совершенно правильно. Затем, поскольку я знаю, что его невозможно отговорить от его плана, я обнимаю его и шепчу: — Будь осторожен. Он прижимает меня к себе на один, два, три вдоха, а затем отходит. — Мне нужно идти. Меня ждут. Он хватает свою спортивную сумку и начинает спускаться по лестнице. Я следую за ним. Есть так много вещей, которые я хочу сказать. И так много вещей, которые я больше не имею права говорить. Все они горят на кончике моего языка, но в конце концов я соглашаюсь на это: — Пожалуйста, Джексон, не делай ничего опрометчивого. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и в этот момент всё это читается в его глазах. Любовь, ненависть, печаль, радость. И боль. Вся эта боль. Но всё равно он одаривает меня той кривой усмешкой, в которую я влюбилась месяцы назад. И шепчет: — Я почти уверен, что уже сделал это. Я закрываю глаза, когда моё сердце снова разбивается, а когда я открываю их, он уже ушел. Когда я спускаюсь по лестнице и направляюсь в свою комнату, я не могу избавиться от ноющего чувства внизу живота, что это был последний раз, когда Джексон снова так на меня посмотрел — как будто я для него что-то значу. Или ещё хуже, как и всё остальное.