Covet/Желание

У меня есть доля секунды, чтобы подумать о медведях и горных львах, волках и рысях, когда мой крик эхом разносится по снежной горе, прежде чем осознаю, что меня держит очень сильная пара рук. И что вращение, в котором я сейчас нахожусь, определённо контролируется. Хадсон. Не в беде, а намеренно прячется. Придурок. — Отпусти меня! — Я визжу, даже когда протягиваю сжатый кулак и со всей силы ударяю его в плечо. В моём человеческом облике, я знаю, он бы просто рассмеялся над таким ударом, но мой камень-горгулья бьёт гораздо сильнее, чем моя человеческая рука, и Хадсон на самом деле хрюкает от боли. Однако чего он не делает, так это не ослабляет свою хватку. Вообще. — Что ты делаешь? — Я кричу, когда мы, наконец, перестаем вращаться. — Ловлю попутку, — отвечает он со злой ухмылкой, которая почему-то одновременно чрезвычайно очаровательна и чрезвычайно подозрительна. — Ты не имеешь в виду обман? — Я полагаю, всё зависит от твоей точки зрения. — Его горячее дыхание касается моего уха, и это вызывает во мне всевозможные ощущения. Ощущения, которые я не испытываю к брату парня, которого люблю, даже если мы расстались. — Учитывая, что ты тот, кто сопровождает меня в этом походе, я почти уверена, что моя точка зрения — единственная, которая имеет значение, — бормочу я. И всё же я перестаю сопротивляться его смехотворно сильной хватке. Не потому, что я сдалась, а потому, что нет другого способа усыпить его ложное чувство безопасности. В ту секунду, когда наши ноги коснутся земли, он и поймёт, что его ударило. За исключением того, что мы на самом деле не приземляемся на землю. Вместо этого Хадсон сажает нас на верхнюю ветку одного из самых высоких кедров в округе. — Перестань бороться со мной, — говорит он, как только мы правильно балансируем на ветке. — Или мы оба закончим тем, что выпадем из этой штуки, а горгульи более хрупкие, чем вампиры. — Если ты хочешь, чтобы я остановилась, ты должен отпустить меня! — Я отвечаю, борясь с ним, готовая наброситься на него, если придётся. — Хорошо. — Он резко отпускает меня, и, конечно же, я начинаю падать прямо с ветки. Тот факт, что я визжу, как цыплёнок, и цепляюсь за него изо всех сил — это то, что никто из нас не забудет надолго. Он — потому что это означает, что он был прав, и я, потому что он ни за что не позволит мне забыть. Сейчас мы стоим лицом к лицу, так близко, что в значительной степени дышим одним и тем же воздухом, что не совсем нормально. Хадсон, должно быть, чувствует то же самое, потому что делает шаг назад. Но на этот раз он крепко держит меня за руку, чтобы я не произвела на него лучшего впечатления слабости. И могу ли я просто сказать, что действительно трудно балансировать на ветке дерева в лучшие времена, не говоря уже о том, когда ты сделана из камня? Вот почему я сейчас говорю «к чёрту всю эту историю с горгульей» и тянусь внутрь за своей платиновой нитью. Через несколько секунд я снова человек, что намного лучше, когда дело доходит до правильного равновесия. На самом деле это настолько проще, что я чувствую себя комфортно, делая пару шагов в сторону от Хадсона, пока моя спина не упирается в ствол дерева. Как только я это делаю, я впервые хорошо вижу Хадсона с тех пор, как он схватил меня. И он выглядит… хорошо. Действительно хорошо, с ветром, развевающим его шелковистые каштановые волосы, и лёгким румянцем от солнца и ветра, целующего его обычно бледные щеки. Гигантская ухмылка тоже не причиняет боли, как и лёгкость в его глазах, которую я никогда раньше не видела. Я не знаю, происходят ли изменения только потому, что мы на свежем воздухе и немного развлекаемся, как мне кажется, впервые за целую вечность, или это потому, что он, наконец, близок к тому, чтобы избавиться от меня. — Эй, куда ты пошла? — спрашивает он, и лёгкость в его глазах затуманивается. — Просто задумалась. — Я улыбаюсь, хотя это намного сложнее, чем было всего несколько мгновений назад. Его брови сходятся вместе. — По какому поводу? У меня нет ответа на этот вопрос, по крайней мере, такого, которым я хотела бы поделиться с ним. Поэтому, оглядев его, я говорю единственное, что приходит мне в голову. — Я думаю, мне просто интересно, почему у тебя одна рука за спиной, когда тебе не составило труда схватить меня обеими, когда ты запрыгнул на меня в воздухе. — О, это. — Ещё больше румянца заливает его щёки. Я подозрительно прищуриваюсь, готовясь снова превратиться в горгулью при первом намеке на очередной грязный трюк. Но потом он вытаскивает руку из-за спины, и я понимаю, что он несёт маленький букетик полевых цветов всех оттенков радуги. Он протягивает его мне с лёгкой улыбкой и настороженными глазами. И я таю. — Ты собрал для меня цветы? — Я ахаю, нетерпеливо протягивая руку, чтобы взять их. — Они напомнили мне о тебе. — Он крепко прижимает язык к щеке. — Особенно ярко-розовые. Но я так ошеломлена этим жестом — никто никогда раньше не собирал для меня букет вручную, что не поддаюсь на вполне очевидную приманку. Вместо этого я зарываюсь лицом в цветы и вдыхаю аромат весны после долгой, долгой, долгой зимы. Ничто никогда не пахло так хорошо. — Они потрясающие, — говорю я и наблюдаю, как неуверенность на его лице исчезает. Я заключаю его в объятия. — Большое тебе спасибо, — шепчу я ему на ухо. — Я люблю их больше всего на свете. — Да? — спрашивает он, немного отстраняясь, чтобы видеть моё лицо. — Да. — отвечаю я. Он улыбается. — Хорошо. — Внезапно его глаза расширяются, и он притягивает меня ближе к себе, даже когда поворачивает меня. — Что… — Смотри! — шепчет он и указывает на огромное ущелье, на краю которого мы находимся. Я следую туда, куда он указывает, и ахаю, потому что на земле, всего в тридцати футах перед нами, лежит гигантская бурая мама-медведица и её два полувзрослых детёныша. Мама лежит на солнышке, наблюдая, как её детёныши дерутся и кувыркаются друг с другом. Они дёргают ушами и кусают хвосты, но их когти остаются прочно спрятанными, когда они вместе катаются по земле. И я с восторгом понимаю, что медвежьи объятия — это абсолютно реальная вещь. Хадсон смеётся, когда один из детёнышей спотыкается о поваленное дерево и катится вниз по неглубокому краю оврага, а его брат кувыркается за ним. Когда они не сразу вылезают из оврага, предпочитая вместо этого подниматься и спускаться по его скользким, скалистым склонам, Мама-Медведица рычит от досады и подходит, чтобы разобраться. Медведи довольно быстро вылезают, как только она рычит на них с края оврага, а затем они втроём уходят. — Это было… — Хадсон прерывается, качая головой. — Невероятно? Внушает благоговейный трепет? Удивительно? — Я заполняю его пробелы. Я не знаю, как долго мы там стоим, любуясь поистине захватывающим видом заснеженных гор, встречающихся с каньоном, покрытым полевыми цветами. Достаточно долго, чтобы медведи, наконец, полностью скрылись из виду. Достаточно долго, чтобы белоголовый орел пролетел над каньоном при сильном порыве ветра. Более чем достаточно, чтобы я осознала твёрдость длинного, худого тела Хадсона, прижатого к моей спине, его пальцы легко легли на мою талию, чтобы поддержать меня. Когда орёл тоже исчезает из поля зрения, Хадсон медленно отстраняется от меня. Я хочу протестовать, хочу схватить его за руки и удержать на месте ещё несколько минут. Ещё немного. Есть что-то такое умиротворяющее в том, чтобы стоять здесь, на вершине мира, глядя на землю, которую люди не трогали веками… может быть, даже вечно. Это внушает благоговейный трепет, но в то же время и унижает. И напоминание о том, что независимо от того, насколько серьёзны мои проблемы, они всего лишь мгновенная вспышка в общей схеме вещей. Мир вращался задолго до моего рождения, и он будет вращаться независимо от того, как долго продлится наше с Хадсоном бессмертие… при условии, конечно, что изменение климата не уничтожит всё это. — Нам пора идти, — говорит он, и я бы солгала, если бы сказала, что мне не понравилось, что его голос звучит так же неохотно, как я себя чувствую. — Я знаю, — отвечаю я со вздохом. Затем я протягиваю ему свои цветы. — Ты не засунешь это в боковой карман моего рюкзака? Я не хочу, чтобы они выпадали, когда я лечу. Он ничего не говорит, но кажется довольным, когда делает то, о чём я попросила, плотно застёгивая карман вокруг стеблей цветов, так что торчат только цветы. Однако он держится за один стебель с несколькими гроздьями белых цветов на нём. Я начинаю спрашивать его, что он собирается с этим делать, но слова превращаются в пыль у меня во рту, когда он наклоняется вперёд и медленно, осторожно вплетает цветы в развевающиеся на ветру кудри, которые не заправлены в мою шапку. — Как они смотрятся? — спрашиваю я, наклоняя голову, чтобы он мог лучше рассмотреть цветы. — Красиво. — Но он не смотрит на цветы, когда отвечает. Он смотрит на меня… И каким-то образом это делает всё лучше и хуже одновременно.