Covet/Желание

— Так что же ты на самом деле знаешь о Короне? — спрашиваю я Хадсона на следующий день, когда мы заканчиваем наш дополнительный проект по этике в библиотеке. Он выглядит настороженным, когда поднимает взгляд от того места, где читает. — Симпозиум — на древнегреческом означает «выпендрёж». Что ты имеешь в виду? — Ну, ты, похоже, ничего не знал о Короне, когда Кровопускательница заговорил об этом вчера днём. Но когда мы обсуждали это с Орденом прошлой ночью, ты вёл себя так, как будто всё знал. — Я знаю об этом не больше, чем кто-либо другой, — отвечает он, прежде чем наклонить голову и вернуться к чтению. — Я в это не верю, — говорю я ему. — Ты сказал, что твой отец одержим этим. На этот раз он даже не потрудился оторвать взгляд от своей книги, когда сказал: — Мой отец одержим этим. Но, на случай, если ты не заметила, мы с Сайрусом не близки. Я жду, что он скажет что-то ещё, но, конечно, он этого не делает. В конце концов, это Хадсон, и Курт — его второе имя, когда он в полном бешенстве, каковым он сейчас и является, хотя я не знаю почему. — Мы серьёзно собираемся заниматься этим весь день? — спрашиваю я, разочарованно выдыхая. Он приподнимает бровь. — Заниматься чем? — Этим, — я широким жестом указываю между нами. — Пытаться говорить с тобой, когда ты в таком состоянии, всё равно, что вытаскивать клыки. — На самом деле, удаление клыков убивает вампиров, так что я предполагаю, что борьба будет более жестокой. — Он решительно переворачивает страницу. Я не так уверена, учитывая, что я сойду с ума, если он перевернёт ещё одну такую страницу. Тем не менее: — Я никогда не слышала этого раньше, о клыках. — Шокирует. Мои брови приподнимаются. — Я думала, что кол в сердце — это то, что убивает вампиров, а не… — Кого это не убивает? — Он закатывает глаза. — И, конечно, ты никогда раньше не слышала о наших клыках. Неужели ты думаешь, что мы распространяемся о наших уязвимостях среди людей, чтобы они могли топтать нас повсюду? — Да, но… — Я замолкаю, когда понимаю, что на самом деле мне нечего ответить на это. И Хадсон всё равно вернулся к своему чтению. Большой сюрприз. Я смотрю на свою собственную книгу — «О душе» Аристотеля (определённо не на греческом языке) — и пытаюсь сосредоточиться на своей части проекта. Чем скорее я прочитаю это, тем скорее смогу ответить на аристотелевскую часть вопроса об этике. И тем скорее я смогу уйти от очень раздражённого Хадсона. Вот только я не могу сосредоточиться, когда он сидит там и молча тушится. Возможно, он и способен понять, что читает, когда раздражён, но с таким же успехом я могла бы читать по-гречески. А это значит, что этот проект никогда не будет завершён, если мы не найдём способ разрядить обстановку между нами. И это единственная причина, по которой я наконец спрашиваю: — Эй, что случилось? — Или, по крайней мере, это то, что я говорю себе. Во всяком случае, до тех пор, пока он не ответит: — Ничего. — Это чушь собачья, и ты это знаешь, — говорю я ему. — Ты игнорируешь меня, и я не знаю почему. — Мы сидим за столом в библиотеке, работаем вместе над проектом, и я ответил на всё, о чём ты меня спросила, — говорит он таким чопорным британским голосом, что это только разжигает пламя гнева глубоко во мне. — Как именно я тебя игнорирую? — Я не знаю, но это так. И мне это не нравится. И да, я прекрасно понимаю, как нелепо это звучит, но на самом деле мне всё равно. Я знаю, когда со мной обращаются безмолвно, и это определённо то, что здесь происходит. Что несправедливо, учитывая, что всё, чего я хотела прошлой ночью — это не выводить его из себя, пока у меня был срыв. — Да ну, для горгульи это нелегко. — Он переворачивает страницу слишком выразительно, и это, в сочетании с тем, как он искажает название той старой песни, чтобы посмеяться надо мной, заставляет меня сорваться. Я наклоняюсь вперёд и, не давая себе шанса передумать, швыряю его книгу прямо со стола. Я ожидаю, что он разозлится, может быть, спросит, какого чёрта я делаю. Вместо этого он просто переводит взгляд с меня на книгу и обратно. И говорит: — Не поклонница Платона? Я стискиваю зубы. — В данный момент нет. Нет. — Похоже, у вас с Джексоном больше общего, чем я думал, — отвечает он, наклоняясь, чтобы поднять книгу. А затем возвращается к чтению. — Знаешь что? Я не собираюсь делать это с тобой, — говорю я ему, хватая свои вещи и запихивая их в рюкзак, даже не глядя на то, что я делаю. Я слышу, как рвётся бумага, но я так зла, что мне всё равно. — Ну и сюрприз, — отвечает он, и на этот раз, когда он переворачивает страницу, он делает это с такой силой, что я почти уверена, что он тоже что-то разорвёт. Не то чтобы я торчу здесь, чтобы выяснить, что именно. Я пойду в свою комнату и закончу свою половину проекта, а потом он будет сам по себе. — И ты обвиняешь меня в том, что я неконфликтная, — говорю я, а затем поворачиваюсь и ухожу. Я дымлюсь всю дорогу вверх по лестнице и всю дорогу по коридору. У меня сегодня много дел, и у меня нет времени на мелочность Хадсона. Конечно, язвительность — его состояние по умолчанию, но не так. Не для меня. Я просто хотела бы знать, что её вызвало. Может быть, тогда я смогу понять, как это исправить. Но чем дольше мы были в библиотеке, тем больше он раздражался, и я понятия не имею, почему. Не больше, чем я знаю, почему он рассказал мне о клыках, когда он так явно зол на меня. Я всё ещё пытаюсь понять это, когда поворачиваю за последний угол, прежде чем попасть в свою комнату… и вижу его прислонившимся к стене возле моей двери. Тьфу. Вампиры. — Мне жаль, что я был задницей, — говорит он мне со своим идеальным британским акцентом. — Ты не имеешь в виду придурка? — говорю я ему, открывая дверь. Он двигает головой взад-вперед. — Кажется немного грубоватым, но если ты спрашиваешь меня, то конечно. Если тебе от этого станет легче. Я был занудой. — Придурок, — повторяю я, переступая порог своей комнаты. И не могу сдержать ухмылки, когда он пытается последовать за мной и застревает с другой стороны. — Серьёзно? — спрашивает он. — Тебя не приглашают войти. Так что не извиняйся. — Я двигаюсь, чтобы закрыть дверь, но его рука вырывается и ударяет по двери, останавливая её движение. Что достаточно удивительно — у меня всегда было впечатление, что ни одна часть вампира не может войти в комнату, в которую им не разрешено входить, но это, очевидно, неправда. Тот факт, что он взял надо мной верх, раздражает меня ещё больше, и я толкаюсь в дверь, хотя знаю, что не смогу сдвинуть его с места. За исключением того, что он немного отступает, даже когда издаёт странный шипящий звук в глубине своего горла. — Остановись, — хрипло говорит он. — Что ж… — Я замолкаю, когда смотрю на его руку и понимаю, что рубцы прожигают его кожу и плоть. На секунду паника удерживает меня в неподвижности, а затем я понимаю, что происходит. — Войди, — говорю я ему голосом на несколько выше моего обычного тона. — Входи, входи, входи. Жжение должно быть прекратилось мгновенно, потому что он вздыхает с облегчением, когда отпускает дверь и переступает порог. — Что с тобой не так? — требую ответа я, даже когда хватаю его за предплечье, чтобы получше рассмотреть его руку и запястье — они выглядят так, словно он только что сунул их в бушующий огонь. — Зачем ты это сделал? — Я хотел извиниться. — Поджигая себя? — Я задыхаюсь, таща его к своей кровати. — Позволь мне хотя бы перевязать тебя. — Ничего страшного, — говорит он мне. — Не беспокойся об этом. — Это явно то, о чём надо беспокоиться, — отвечаю я, потому что, хотя ожоги несколько зажили — подкожная клетчатка больше не обнажена — они всё ещё выглядят так, как будто они по крайней мере второй степени. — Это не займёт много времени. У меня в рюкзаке есть аптечка первой помощи. Он мягко улыбается. — Я знаю. — Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, но потом понимаю. — Ещё что-то из того времени, когда мы были вместе в ловушке? — В ловушке — такое грубое слово, — отвечает он, и его маленькая улыбка становится больше злой ухмылкой. Та, от котороой мой желудок делает сальто или двести… не то чтобы я считала. — Да, ну, я сейчас чувствую себя довольно жестокой, — бормочу я, хотя это не совсем правда. А также, не совсем не правда, тоже. — Я не могу поверить, что ты сделал это с собой. Он больше ничего не говорит, и я тоже, когда накладываю мазь с антибиотиком — не знаю, действует ли она на вампиров, но я думаю, что это не повредит — на то, что осталось от ожогов. А затем, поскольку мне невыносима мысль о том, что Хадсон страдает из-за меня, я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, чтобы послать исцеляющую энергию в его ожоги, один за другим. Я тщательно слежу за своим дыханием, чтобы он не понял, что исцеление каким-либо образом истощает мою энергию, а на самом деле это не так. По крайней мере, не очень много. Я нахожусь на последнем, когда он прочищает горло и говорит: — Мне не понравилось, что меня выгнали из твоей комнаты прошлой ночью. Я думал, мы просто решили попытаться сделать так, чтобы это сработало, почти, — он на секунду отводит взгляд, и я краснею, — ты знаешь. А потом ты просто вышвырнула меня, как одного из парней. Это последнее, чего я ожидаю от него, и я нащупываю крем с антибиотиками, когда иду, чтобы положить его обратно в свой набор. — Я… — Я замолкаю, когда понимаю, что совершенно не представляю, что я должна сказать. — Я знаю, это глупо. Очевидно, ты имеешь полное право выгнать меня в любое время, когда захочешь. Я просто привык к… — Теперь его очередь замолчать. — Всё время быть у меня в голове? — спрашиваю я его, приподняв бровь. Потому что я это понимаю. Я думала, что буду в восторге от разлуки с Хадсоном, и, по большей части, так оно и есть. Но бывают моменты, когда я иду, чтобы поделиться с ним чем-то, только чтобы вспомнить, что его там нет. Бывают моменты, когда я жалею, что его нет рядом, иногда мне почти одиноко без него. И это длилось всего пару недель — насколько я помню. Насколько ему должно быть тяжелее, когда он вспоминает, как мы были вместе четыре месяца? Я даже представить себе не могу. — Может быть, я немного скучаю по этому, — наконец соглашается он. Его нежелание только заставляет меня чувствовать себя хуже, как и то, как он отказывается смотреть мне в глаза. — Прости, — шепчу я, скользя пальцами по его гладкой и зажившей коже. — На самом деле я не выгоняла тебя. Я просто не могла долго выносить, когда меня окружал весь этот вампирский тестостерон, жалующийся на меня. Этого было очень много. — Ты справедливо рассуждаешь. — Его злая маленькая ухмылка вернулась, что заставляет меня тоже улыбнуться. — Если тебе от этого станет легче, то жареный сыр был восхитителен. — Правда? — Он выглядит скептически, но в то же время, может быть, немного полон надежды. — Безусловно. — Я улыбаюсь. — Это было так хорошо. Его плечи, кажется, расслабляются. — Я рад. Я как-нибудь приготовлю тебе ещё один. Я совершенно не представляю, что мне на это ответить, поэтому просто улыбаюсь и киваю. Быть парой — даже если мы просто друзья — на удивление тяжело. Но в то же время и нет.