Covet/Желание

Первые два дня финала проходят лучше, чем ожидалось — по крайней мере, для меня. Я получаю пятёрку за защиту по этике власти и четвёрку за летный тест по физике, так что, в конце концов, я чувствую себя довольно хорошо из-за всего этого выпускного. Или, по крайней мере, я была бы такой, если бы мой тест по истории не нависал надо мной, как слишком большой сугроб, просто ожидая, что сойдет лавина и похоронит меня заживо. Чтобы побороть всю эту историю со смертью от истории, я договорилась о последней учебной сессии с Хадсоном. Джексон обещал, что будет учить меня, но в последнее время мне не хотелось его ни о чём просить. Дело даже не в эскизе, который он мне подарил, или, по крайней мере, не только в эскизе. Думаю, я понимаю, почему он может захотеть избавиться от него — у меня даже нет истории с ним. И всё же каждый раз, когда я открываю ящик стола и вижу его, это напоминает мне о том, что мы потеряли, и заставляет меня в сотый раз задуматься, действительно ли он смог двигаться дальше. Я бы точно поняла, если бы он не был так хорош со мной и Хадсоном, как кажется. Он не знает того, что знаю я — Кровопускательница манипулировала нами. Хадсон — моя настоящая пара. Так что в тысячный раз я задаюсь вопросом, правильно ли я поступила, не сказав ему об этом. Но, как и в любой другой раз, я решаю, что это принесёт больше вреда, чем пользы. Кроме того, это не просто наш разрыв. Я чувствую это. Что-то с ним не так, и это длится какое-то время. Джексон всегда был немного отчуждённым, немного холодным, немного труднодоступным. То, что он впустил меня, не значит, что я не видела, как он вёл себя с другими. Однако то, что происходит сейчас, совсем другое. Мне это не нравится, и я не думаю, что членам Ордена это тоже нравится. Я просто не думаю, что кто-либо из нас знает, что с этим делать, особенно когда он так полностью замкнулся в себе. Я пишу Хадсону, что направляюсь в его комнату, и он сразу же отвечает, что вместо этого я должна встретить его у парадной лестницы. Что странно, но это он делает мне одолжение, так что я не собираюсь подвергать это сомнению. Он ждёт у двери, когда я спускаюсь по главной лестнице. — Эй, что случилось? — спрашиваю я, когда он поворачивается, чтобы улыбнуться мне. — Ты хочешь вместо этого пойти в одну из учебных комнат? — Вообще-то, я подумал, что мы могли бы выйти на улицу, — говорит он, и в его голосе снова слышится тяжесть, что означает, что он расстроен или нервничает. — Это действительно великолепный день. — Так и есть, — соглашаюсь я, вглядываясь в его лицо в поисках какой-то подсказки о том, что происходит у него в голове. У него нет причин нервничать, поэтому я спрашиваю: — Всё в порядке? — Конечно, а что? Я качаю головой. — Просто проверяю. И да, я бы с удовольствием училась на улице. Мне просто нужно быстро подняться наверх и взять пальто. — Ты можешь взять моё, — говорит он, снимая свой шерстяной пиджак от Армани. — В любом случае, мне он не нужен. — Ты уверен? — спрашиваю я, даже снимая рюкзак с плеча. — Да, безусловно. — Он поднимает его, и я начинаю брать его, прежде чем понимаю, что он ждёт, когда я засуну руку в один из рукавов… Потому что, очевидно, он настоящий джентльмен. Когда я была в Сан-Диего, я, вероятно, подумала, что было бы странно, если бы парень так поступил, но в Хадсоне есть что-то такое, что делает его движение таким плавным, таким добродушным, таким сексуальным, что я просто соглашаюсь с этим. А потом вздыхаю от восторга, когда его аромат имбиря и сандалового дерева окутывает меня со всех сторон. Никто не пахнет так хорошо, как Хадсон. — Как я выгляжу? — спрашиваю я, хихикая, когда протягиваю руки, чтобы показать рукава, спадающие с кончиков пальцев. Это явная попытка скрыть тот факт, что я всё ещё обнюхиваю его пальто, как чудак. — Очаровательно, — сухо отвечает он. Но он улыбается, поправляя пиджак спереди, а затем закатывает оба моих рукава, пока мои руки снова не становятся видны. — Лучше? — спрашиваю я, делая небольшой пируэт, прежде чем наклониться, чтобы поднять свой рюкзак. Я ожидаю, что он рассмеётся, но его глаза серьёзны, когда он отвечает: — Мне нравится видеть тебя в моей одежде. И вот так просто у меня пересыхает во рту. Потому что, без сомнения, мне нравится носить его одежду. Или, по крайней мере, этот пиджак. Непринуждённая атмосфера между нами испаряется, сменяясь напряжением, которое не имеет ничего общего с нашей прежней враждой и всецело связано с притяжением, которое продолжает расти между нами с каждым днём всё больше. Это просто брачная связь, говорю я себе, даже когда у меня перехватывает дыхание. Это не органично, не реально, напоминаю я себе, даже когда моё сердце колотится в груди. Это может исчезнуть так же легко, как и появилось, повторяю я как мантру, даже когда он наклоняется ближе и превращает всё моё тело в жидкость. По крайней мере, пока я не осознаю, что он наклоняется только для того, чтобы взять мой рюкзак и перекинуть его через плечо. — Готова? — спрашивает он, открывая входную дверь. — Как всегда, — отвечаю я, закатывая глаза. — Этот урок истории надерёт мне задницу. — Это просто потому, что ты никогда не слышала этого раньше. Как только ты выучишь основы, у тебя всё будет хорошо. — Я не так уверена в этом. — Я поднимаю голову, чтобы понежиться в тёплых лучах солнца. — Я могу запоминать лучшие из них, но я думаю, что мои проблемы связаны с тем фактом, что я ужасно провожу время, обдумывая эти альтернативные версии истории. — У большей части истории есть альтернативные версии, — говорит мне Хадсон, когда мы спускаемся по ступенькам и идём по одной из дорожек справа. — Это просто зависит от того, кто рассказывает историю. — Я не думаю, что соглашусь с этим, — говорю я ему, когда мы проходим мимо небольшой лужайки с парой сидений из пней, о существовании которых я даже не подозревала, пока снег не начал таять. — Я имею в виду, да, в каждой истории есть две или более стороны, но факты не меняются. Вот почему они являются фактами. — Я согласен, — говорит он, кивая. — Но я думаю, что тебе нужно знать всю историю, прежде чем ты сможешь решить, что правда, а что всего лишь мнение. История облегчает, а не усложняет это, потому что она оттягивает объектив назад. Позволяет нам увидеть более полную картину. — Да, и если тебе повезёт, вся эта картина не взорвёт твой крошечный человеческий мозг полностью. Он ухмыляется. — Ну да, на это можно было бы надеяться. Мы подходим к развилке тропинки, и он кладёт руку мне на поясницу, направляя меня в область, в которой я никогда раньше не была. — Куда мы направляемся? — спрашиваю я. — Место, которое я знаю. — Я бы никогда не догадалась. — Я закатываю глаза. — Не мог бы ты дать мне ещё немного подсказок? — И что в этом такого? — спрашивает он. — Просто, чтобы ты знал, я ненавижу сюрпризы, — говорю я ему. — Нет, это не так, — рассеянно отвечает он, сосредоточившись на том, чтобы провести меня вокруг гигантской насыпи снега, которая ещё не растаяла. — Ты просто говоришь это людям, чтобы у тебя всегда была информация. Это не одно и то же. — И удары от того, что ты так долго был в моей голове, просто продолжают приходить… — Я корчу ему рожу. — Знаешь, всё это «ты-знаешь-всё-обо-мне-и-я-ничего-не-знаю-о-тебе» действительно отстой. — Что ты хочешь знать? — Он смотрит на меня краем глаза. — У меня нет проблем, чтобы поделиться. — Почему-то я в этом сомневаюсь. Разве не одинаковая слабость? — Я фыркаю. — Это не похоже на то, что я планирую объявить о своих неврозах всему кампусу, — сухо отвечает он. — Но если ты хочешь что-то узнать, просто спроси. Я так много хочу знать, что даже не знаю, с чего начать. Каким он был в детстве? Был ли у него лучший друг? Где он учился в школе? Какой у него был любимый праздник? Но каждый вопрос кажется ему минным полем печали, и я не хочу заставлять его переживать что-то болезненное только для того, чтобы удовлетворить моё любопытство. — Могу я подумать об этом? — наконец спрашиваю я. — Конечно. Думай дальше. — Но его голос звучит напряжённо, когда он это говорит, и у меня складывается впечатление, что я каким-то образом сказала что-то не то. — Хадсон… — Не беспокойся об этом, — зевает он. — Психопатия в любом случае не так уж интересна. — Это не то, что я имела в виду. — Я кладу руку ему на плечо, пытаясь заставить его посмотреть на меня, но он не собирается этого делать. Что совсем не расстраивает. — Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Его тон такой же ровный, как консервированная глазурь — и вдвое слаще. — Заткнись! — Я почти кричу на него. — Каждый раз, когда я говорю что-то, что тебе не нравится, ты просто отгораживаешься от меня. — Почему это должно тебя беспокоить, если ты месяцами не пускала меня к себе? — Серьёзно? Это то, с чем ты собираешься пойти? Я думала, что ты злой — потому что ты был так занят тем, чтобы не впускать меня, что не позволил мне увидеть настоящего тебя. Он начинает идти быстрее. — Я показал тебе настоящего себя. Ты просто удобно забыла об этом. Его слова падают, как удары. — Это то, что ты думаешь? Что я не хочу вспоминать? — Я прищуриваюсь. — Это нечестно, Хадсон. — Ты собираешься поговорить со мной о том, что справедливо? — он останавливается и спрашивает со смехом, в котором нет ничего, кроме юмора. — Мило. — Затем он качает головой и добавляет: — Это была плохая идея. Он поворачивается и начинает уходить. Но я хватаю его за руку, пытаюсь удержать на месте. — Пожалуйста, не уходи. — Потому что тебе нужна помощь с твоей чёртовой историей? — ехидно спрашивает он. — Потому что я хочу поговорить с тобой, — говорю я ему. — О чём мы должны поговорить, Грейс? Я знаю о тебе всё, что только можно знать в мире — даже то, чего ты хотела бы, чтобы никто не знал — и всё же я всё ещё хочу знать больше. Но ты, ты даже не можешь придумать, какой вопрос мне задать? Я просто устал от всего этого. От того, что я здесь один. — Ты имеешь в виду, что устал от меня? — Я бросаю в него слова, как перчатку, а потом схожу с ума, когда вижу, как они ударяются. — Да, — говорит он через секунду, его глаза плоские, как замёрзшее озеро. — Может быть, это именно то, что я имею в виду. У меня перехватывает дыхание. Хадсон, который ни разу не отказывался от меня, сдаётся. А почему бы и нет? Я сказала ему, что хочу действовать медленно, но вместо того, чтобы идти медленно, я затащила его за собой в зыбучие пески. А потом смотрела, как он тонет. Он снова начинает уходить, и на этот раз я карабкаюсь, пока не могу встать перед ним и преградить ему путь. — Пусти меня, — говорит он, и его голубые глаза больше не спокойны. Они в ярости от большего количества эмоций, чем я когда-либо могла надеяться сосчитать. — Зачем? — шепчу я. — Чтобы ты мог уйти и построить ещё большую стену между нами? — Потому что, если ты этого не сделаешь, я сделаю то, о чём мы оба пожалеем. Но он этого не сделает. Независимо от того, насколько он зол или обижен, Хадсон никогда бы не сделал ничего такого, чего бы я от него не хотела. Всё, на что я не давала ему разрешения. Но мы застряли, и я не могу нас разлепить. Учитывая всё, что я потеряла в этом году, моя защита слишком высока. Я не могу позволить никому снова войти в моё сердце — им придётся ворваться. Может быть, именно поэтому нам с Хадсоном всегда было удобнее спорить, чем разговаривать. Как будто каждый из нас осознаёт, насколько высоки наши стены и что потребуется, чтобы в конце концов разрушить их, чтобы впустить другого. И поэтому я делаю единственное, что могу сделать — я толкаю его за край. — О, да? — Я спрашиваю, и в этом столько же смелости, сколько и любопытства. — А что, если я этого захочу? Что бы ты вообще сделал? У меня есть один миг — один миг — чтобы увидеть, как все эти эмоции прыгают по цепи, на которой он их держит. А потом он движется ко мне, его руки поднимаются, чтобы обхватить мои щёки. — Это, — рычит он, прямо перед тем, как прижаться своим ртом к моему.