Covet/Желание

Другого способа описать это нет. Нет способа приукрасить это. Это невозможно преуменьшить. Иначе и сказать нельзя: в тот момент, когда губы Хадсона накрыли мои, всё вокруг нас просто перестало существовать. Здесь нет ни холода, ни солнца, ни грязного прошлого, ни неопределённого будущего. В этот один прекрасный момент нет ничего, кроме нас двоих и ада, бушующего между нами. Горячий. Подавляющий. Всеохватывающий. Это грозит сжечь меня дотла, грозит поглотить нас целиком. Обычно такое сильное чувство приводило бы меня в ужас. И Хадсон приносит эти эмоции. О Боже, неужели он это принёс? Его губы тёплые и твёрдые напротив моих, его тело стройное и сильное. И его поцелуи, его поцелуи — это всё, о чём я когда-либо думала… и многое другое. Мягкие и продолжительные. Быстрый и жёсткие. Лёгкие, как пёрышко, и всепоглощающие. Они посылают пламя вниз по моему позвоночнику, прожигая моё тело. Они плавят меня изнутри, превращают мою кровь в лаву, а колени в пепел, и всё равно этого недостаточно. И всё же я хочу большего. Я прижимаюсь к нему, запутываюсь пальцами в его волосах, и когда он задыхается — начинает отрывать свои губы от моих — я рывком возвращаю его обратно в огонь. А потом настаёт моя очередь задыхаться, моя очередь гореть, когда он сжимает в кулаках мои кудри и царапает клыком мою нижнюю губу. Он мгновенно пользуется преимуществом, облизывая и поглаживая, посасывая и покусывая мои губы. Я открываюсь для него —конечно, я открываюсь — наслаждаясь тем, как его руки сжимаются вокруг меня, как его тело прижимается ко мне, как его язык так нежно гладит мой собственный. Это приятно — он чувствует себя хорошо — так, как я не ожидала, но теперь я не могу насытиться. Я в отчаянии. Определённо. Пунш выпит и почти потерян в запахе, вкусе, самой его сути — имбиря, сандалового дерева и хрустящих яблок. Теперь я прижимаюсь к нему ещё крепче, скользя руками вниз по его спине, обнимая его за талию, переплетая пальцы в мягком, шелковистом материале его рубашки, притягивая его всё ближе и ближе и ближе. Хадсон стонет, покусывая мою нижнюю губу, запутывается пальцами в моих волосах, когда наш поцелуй становится глубже, горячее, интенсивнее. У меня мелькает случайная мысль, что я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось — что я никогда не хочу его отпускать — но потом он откидывает мою голову назад, врывается в мой рот, и способность думать покидает меня. Всё, что я могу сделать, это сгореть. Я не знаю, как долго мы бы стояли там, уничтожая друг друга — сжигая друг друга заживо — если бы мимо не прошла пара волков и не издала долгий, низкий свист. Я так захвачена жаром, обжигающим меня, что едва слышу их, но Хадсон отрывается с рычанием таким мрачным и угрожающим, что их свист превращается в вой, когда они убегают обратно в замок. Хадсон поворачивается ко мне, но я вижу в его глазах то же самое, что, я знаю, отражается в моих. Момент прошёл. Тем не менее, когда он отступает, а я распрямляю волосы, всё, о чём я могу думать, это то, что вся химия брачных связей — это не ложь. И ещё, когда я смогу поцеловать его снова? Именно эта мысль — и стоящая за ней настоятельность — заставляют меня отступить от Хадсона с широко раскрытыми глазами. — Ты в порядке? — спрашивает он, и хотя он выглядит обеспокоенным, он не делает никаких шагов, чтобы преодолеть пропасть, которую я открыла между нами. — Конечно! — Я говорю ему голосом, который звучит как угодно, только не так. — Это был всего лишь поцелуй. Даже произнося эти слова, я знаю, что это ложь. Потому что если это был просто поцелуй, то Денали — это просто холм. Или, вы знаете, крошечный комок на дороге. — Правильно, — говорит Хадсон, и британец возвращается. — И солнце — это спичка. Он просто смотрит мне в глаза, глубоко засунув руки в карманы. И ждёт. Он оглядывается по сторонам, как будто ждёт, что мой дядя выскочит из кустов и бросит его в темницу за то, что он посмел осквернить свою драгоценную племянницу. — Ты… ты всё ещё хочешь учиться? Нет, чего я действительно хочу, так это броситься обратно в свою комнату и проанализировать каждую секунду того, что только что произошло с Мэйси. А потом с Иден. А потом, может быть, Мэйси и Иден вместе. Но ничто из этого не даст мне проходной балл по истории, поэтому: — Да, я хочу. Если ты всё ещё не против. Он бросает на меня взгляд. — Я бы не спросил, если бы я был против. — О, точно. — Я одариваю его лучшей улыбкой, на какую только способна, и молюсь, чтобы не выглядеть ненормальной. Или как я готовлю маленьких детей в духовке своего пряничного домика. Грань между моим взглядом «Я нервничаю» и моим «Я сошла с рельсов», выглядит намного тоньше, чем мне бы хотелось. И всё же я, должно быть, ещё не так плоха, потому что Хадсон не убегает в ужасе. Но прежде чем мы сможем двигаться дальше, я должна сказать ему одну вещь. — Причина, по которой я хотела подумать о том, какой вопрос я бы тебе задала, не в том, что я не хочу знать о тебе всё. Он поворачивает голову, как будто ожидает удара и не хочет его видеть, но я этого не потерплю. Раньше я была трусихой, но я не всегда могу заставить Хадсона стучаться в наши стены. Поэтому я встаю прямо перед ним, пока у него не остаётся другого выбора, кроме как снова посмотреть на меня. Когда я абсолютно уверена, что привлекла его внимание, я продолжаю. — Я знаю, что твоё детство было ужасным, возможно, хуже, чем я могу себе представить, просто взглянув на него с твоим отцом, и я не хотела задавать тебе вопрос, который причинил бы тебе боль, Хадсон. Проблеск надежды вспыхивает в его глазах, и его рот двигается, как будто он собирается что-то сказать. Но в конце концов он просто кивает и кладёт свою ладонь в мою, что быстро становится привычкой, затем ведёт меня вниз по тропинке и за поворот в конце неё. И нет, я не несведущая в тамошней символике, но я пытаюсь её игнорировать. Что довольно легко сделать, когда я вижу, куда привёл меня Хадсон — небольшой открытый павильон со столом для пикника, мерцающими огнями и самым красивым видом на горное озеро, который я когда-либо видела. По всему озеру во всех оттенках радуги распускаются цветы, а в центре стола стоит прозрачная ваза, до краёв наполненная полевыми цветами. — Ты всё это сделал? — спрашиваю я, удивлённо оглядываясь вокруг. — Я могу отдать должное цветам и огням, но вид — это все Аляска. — Справедливо, — говорю я со смехом. — Но всё же тебе не нужно было создавать столько хлопот ради свидания. — Это не было проблемой, — говорит он мне. — Кроме того, я хотел сделать тебе другой подарок на день рождения. — Ой. Но ты уже подарил мне подарок на день рождения. Который мне, кстати, очень понравился. Пабло Неруда — мой самый любимый поэт. — Ты не забыла, что я сказал, что у меня есть для тебя ещё один подарок, не так ли? — недоверчиво спрашивает он. — Мне нравится эта книга. Я была очень довольна одним подарком. Большего мне и не нужно. — О, ну, если это так, мне не нужно давать тебе ничего другого. — Он кивает на мой рюкзак. — Вместо этого мы могли бы просто учиться. — Нет! Я имею в виду, да, я хочу учиться. Но если у тебя уже есть мой подарок на второй день рождения, я бы не возражала открыть его. — Я бы солгала, если бы сказала, что мне не было любопытно. Хадсон может вести себя так, как будто для него ничего не имеет значения, но правда в том, что он много думает обо всём, что делает, и это действительно заставляет меня задуматься, что, по его мнению, он должен делать для меня и что я должна открывать только тогда, когда мы одни. — На самом деле это один из тех подарков, которые лучше всего дарить свежими, — говорит он мне. — Как цветы? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы понюхать великолепный букет полевых цветов, который он поставил на стол. — Я люблю их! — Нет, Грейс. — Теперь он вовсю смеётся. — Не как цветы. — Он указывает на три чёрных камня, лежащих на углу стола. Один круглый с зазубренными краями, другой более треугольной формы, а один квадратный. — Какой из них тебе нравится? — Какой камень? — Я спрашиваю, потому что Хадсон снова не делает ожидаемого. — Да. — Он закатывает глаза. — Какой камень тебе нравится? Ни один из них? Я никогда не была рок-девушкой… Что странно, я знаю, потому что я — горгулья. Но я не могу сказать ему об этом, не сейчас, когда он прошёл через столько трудностей, чтобы всё это устроить. — Я не знаю. Наверное, мне больше всего нравится квадратный, — говорю я, поднимая его. Я смотрю на него несколько секунд, затем планирую засунуть в свой рюкзак, но теперь Хадсон смотрит на меня так, словно понятия не имеет, что ему сейчас со мной делать. Что меня более чем устраивает. Я никогда не знаю, что мне делать с ним. — Могу я взглянуть на него, пожалуйста? — спрашивает он, протягивая руку. — Ты тот, кто сказал, что это для меня, — говорю я ему, кладя камень ему на ладонь. — Так и есть, — отвечает он. — Просто ещё не тот момент. А затем он обхватывает камень пальцами и сжимает так сильно, как только может. И сжимает. И сжимает. И сжимает. Сначала я думаю, что он потерял рассудок, но по мере того, как секунды превращаются в минуты, мне приходит в голову идея, настолько странная, что я даже не могу в это поверить. И всё же… Я беру ещё один камень и рассматриваю его, пытаясь вспомнить, чему меня научили шесть недель геологии на первом курсе о камнях. — О, Боже мой! — говорю я, широко раскрыв глаза. — Это углерод? Он ухмыляется, слегка шевелит бровью. — Как это вообще возможно? Я знаю, что вампиры сильны, но разве тебе не понадобились бы твои силы… — Для этого мне не нужны мои силы. Я не могу убедить углерод делать то, чего он не хочет делать. — Он подмигивает мне. После ещё одной минуты сжатия он разжимает руку, и там, где когда-то был кусок углерода, теперь находится алмаз — и не просто какой-нибудь алмаз. Он должен быть не менее пяти карат. Это красиво, ошеломляюще и совершенно непостижимо для меня. — Я думала… Я не могу… Разве их не нужно отполировать? — спрашиваю я. — Обычно они не образуются в таком виде, не так ли? Он приподнимает бровь. — В каком, например? — Идеальном, — шепчу я. Он ухмыляется. — Да, ну, великаны не единственные, у кого есть немного магии земли. Кроме того, ты заслуживаешь чего-то совершенного. А потом он протягивает руку и роняет самый великолепный, безупречный бриллиант, который я когда-либо видела, прямо мне в руку. — С днём рождения, Грейс. — С днём рождения, Хадсон. Он ухмыляется, и когда до меня доходит, что я сказала, я чувствую, что краснею. — Я имею в виду… я не… — Я заставляю себя остановиться и сделать глубокий вдох. Быть такой косноязычной рядом с Хадсоном — это не то, к чему я привыкла. Но трудно не быть такой, когда этот поцелуй — и всё, что последовало за ним — полностью взорвали мой разум. — Спасибо, — говорю я ему через некоторое время, а затем улыбаюсь ему. — Я чувствую себя совсем как Лоис Лейн. Когда он, кажется, не понимает ссылки, я напоминаю ему: — Знаешь, в фильме. Супермен дробит уголь, чтобы подарить Лоис бриллиант. Он приподнимает одну бровь. — Я не видел фильм, но думаю, мы оба можем согласиться, что я определённо мог бы надрать задницу Супермену. Я закатываю глаза, но всё равно хихикаю. У меня самая самоуверенная пара в истории. И я бы ничего в нём не изменила. — Что ж, спасибо. — Всегда пожалуйста. — Его улыбка становится мягче, интимнее, более… уязвимой. По крайней мере, до тех пор, пока он не потянется за моим рюкзаком и не скажет: — Теперь о тех испытаниях на ведьм…