Covet/Желание

Я выхожу из кабинета Нури и двигаюсь по коридору почти бегом, так быстро, чтобы охранники не косились на меня каждые пятьдесят футов. И учитывая, что они похожи на тех, кто сначала стреляет в пламя, никогда не задавая вопросов, я не чувствую, что гонки с ними — это правильный путь. Наконец я добираюсь до лифта, но спуск мучителен — клянусь Богом, мы останавливаемся на всех пятидесяти шести этажах, что даёт мне достаточно времени, чтобы представить Хадсона в синяках, избитого и прикованного цепью к какой-нибудь стене. Единственное, что меня успокаивает — это то, что брачная связь так же сильна и голуба, как и всегда. И я знаю, что он мог бы использовать свои способности, чтобы нанести серьёзный ущерб. Я вздыхаю, потому что я также знаю, что он не хотел бы, чтобы последствия обрушились на нас, если бы он это сделал. Так что он этого не сделает. К тому времени, как двери лифта открываются на цокольном этаж, мои ладони вспотели, а желудок скрутило узлом. Я выскакиваю из лифта в вестибюль и дико оглядываюсь, не зная, чего ожидать, но отчаянно пытаясь найти Хадсона. Я предполагаю, что столкнусь с охранником, или надзирателем, или мастером подземелий самого разного рода, не относящимся к D&D — кем-то, кто здесь главный — но там никого нет. Просто тёмная, гулкая, похожая на пещеру комната, от которой ползают мурашки по коже. Я осторожно делаю шаг вперёд, пытаясь сориентироваться в полутемной комнате. Из того, что я вижу, подвал огромен — такого же размера, как и весь этаж этого здания, но во всех других отношениях он противоположен. Здесь нет ни светильников Дейла Чихули, ни мягкой мебели — на самом деле почти нет ни светильников, ни мебели вообще. На потолке есть пара мерцающих лампочек, расположенных в кажущемся случайном порядке, но всё, что они делают — это освещают комнату так, чтобы превратить её из кромешной тьмы в чертовски жуткую. Не совсем моё представление о хорошем выборе украшения. Тем не менее, стоять здесь, пугая себя, не принесёт никакой пользы, поэтому я шагаю дальше в комнату, напрягаясь, чтобы увидеть всё, что смогу. Ещё несколько шагов, и я понимаю, что вся комната окружена вертикальными решётками, и время от времени они пересекаются более короткими каменными стенами, образуя квадраты или… Камеры, осознаю я, выходя из вестибюля лифта в основную часть этого подвала. Они разделили комнату на множество камер. Типа, очень, очень много. В любом случае, сколько именно заключённых ожидает получить здесь Драконий Суд за один раз? Похоже, у Нури здесь достаточно камер, чтобы взять в плен половину Трайбеки. Все камеры рядом со мной пусты, поэтому я начинаю бежать к центру комнаты. Я нахожусь достаточно далеко от другой стороны — и свет здесь такой плохой — что я не могу хорошо рассмотреть камеры. Из левого заднего угла подземелья доносится странный шипящий звук, и, хотя я не вижу, кто издаёт этот звук, он достаточно животный, чтобы я нервничала из-за того, что подхожу слишком близко. Но беглый осмотр этой половины подвала показывает мне две вещи. Во-первых, все камеры здесь действительно пусты, а во-вторых, они в точности повторяют камеры в Кэтмире… вплоть до наручников на руки и ноги в стенах. Мой желудок сжимается при мысли о том, что Хадсона вот так закуют в цепи, и я начинаю двигаться быстрее, заглядывая в каждую из камер, которые я ещё не проверила, всё больше и больше отчаиваясь найти его. Неужели Нури лгала мне всё это время? Неужели она просто позвала меня к себе в офис, чтобы занять, пока она сделала с ним что-то ужасное? От этой мысли у меня по спине пробегает холод, даже когда я говорю себе не паниковать, оставаться спокойной. Чтобы не обращать внимания на странный скользящий звук, который становится всё громче и громче, чем ближе я подхожу к дальнему углу комнаты. Хадсон где-то здесь, говорю я себе. Я написала ему в лифте — рискованно, я знаю — и, конечно, он не ответил. Может быть, если я закричу, он услышит меня… или, может быть, тот, кто издаёт этот звук, услышит меня, и это будет концом всего. И всё же я должна что-то сделать. Если его нет ни в одной из угловых камер, то мне нужно будет… Я замираю, когда наконец понимаю, что это за странный скользящий звук. Два охранника сидят на задницах на твёрдом цементном полу, перекатывая друг другу пластиковый мяч для детской площадки взад и вперёд. Из всех странных существ — гигантских пауков, ядовитых змей, бешеных драконов — я не представляла себе источником этого шума, двоих охранника, играющих в мяч (и полностью игнорирующих моё вторжение в их тюрьму), даже не заметили. На одну запоздалую секунду мне кажется, что меня разыгрывают, что это какое-то замысловатое шоу, чтобы скрыть всё, что происходит на самом деле. И тогда я понимаю, что разрушение — не единственная сила Хадсона, это просто та, на которой я сосредоточилась больше всего. — Хадсон! — Я кричу, мой голос эхом отдаётся в полутёмной комнате. — Хадсон, где ты? — Грейс? Что ты здесь делаешь? Его голос доносится с самого конца ряда — самой последней клетки в углу — и я бросаюсь бежать к нему, держа ключ в дрожащей руке. Только для того, чтобы он вышел прямо из камеры передо мной… потому что вся передняя часть камеры отсутствует. — Ты придурок. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю сообразить, что собираюсь их произнести, но, когда они звучат, я понимаю, что не хочу брать их обратно. — Я тоже рад тебя видеть, — говорит он, и в его словах достаточно резкости, чтобы напомнить любому, кто слушает, что он вампир, если им понадобится напоминание, когда он будет носить его как чёртов трофей. — Ты что, издеваешься надо мной? Я так за тебя беспокоилась! Я поссорилась с Флинтом — Лука поссорился с Флинтом — а потом я спорила с Нури, всё время в ужасе от того, что они пытали тебя, а ты в порядке. — Мне так жаль тебя разочаровывать. Ты бы предпочла, чтобы они пытали меня? — Не в этом дело, — рычу я на него, разворачиваюсь и начинаю плестись обратно к лифту. — Тогда в чём смысл? — возражает он, следуя прямо за мной. — Дело в том, что с тобой всё в порядке. Ты убедил охранников поиграть в мяч; ты разрушил большую часть своей камеры… — Пока не вижу проблемы, если только ты не надеялась застать меня всего скованного этими прекрасными цепями в стене. — Я была в ужасе от того, что именно так я найду тебя! — Я огрызаюсь в ответ. — Но ты в порядке! — Ты продолжаешь это повторять. Что это значит? — В типичной манере Хадсона ему удаётся казаться сбитым с толку и оскорблённым одновременно. — Что ты не в восторге от этого? — Конечно, я рада этому! Не то чтобы мне нравилось представлять, как они отрезают от тебя маленькие кусочки или… — Пожалуйста, — сухо говорит он. — Избавь меня от кровавых подробностей. — Почему тебя должны щадить? Я представляла себе это. Несколько раз. Но с тобой всё в порядке. — Я качаю головой, пытаясь прогнать последние остатки страха и адреналина. — Ты в порядке. — Я всё ещё не могу понять, что здесь происходит, — говорит он, и, ого, британский акцент снова в силе его голоса. — Ты хочешь, чтобы со мной всё было хорошо, но ты расстроена тем, что со мной всё в порядке. — Он держит руки по обе стороны от себя и двигает ими вверх и вниз, как будто это весы. — Я расстроена, потому что ты мог полностью уйти от этого в любую секунду — и, на самом деле, действительно ушёл от этого — и вместо того, чтобы избавить нас от наших страданий, ты оставил Луку, Мэйси, Иден и меня беспокоиться о тебе. Как ты можешь не видеть, что это просто ужасно? Я ожидаю, что он посмеётся над моими словами, скажет мне, что я веду себя нелепо. Но вместо этого он просто стоит посреди подвала и смотрит на меня с самым странным выражением, которое я когда-либо видела на его лице. — Что? — спрашиваю я, когда он ничего не говорит. — Почему ты так на меня смотришь? — Ты беспокоилась обо мне. Теперь моя очередь взглянуть на него. — Конечно, я беспокоилась о тебе! О чём я кричала всё это время? А ты думал, что произойдет? Что я просто посмотрю, как тебя арестуют, и всё, ну что ж, это было весело, пока это продолжалось? Приятно знать, что ты такого высокого мнения обо мне! — Мне жаль. Я просто подумал, что ты должна знать, что я могу о себе позаботиться. — Я действительно знаю это. Но я также знаю, что в этом мире есть много людей, которым нельзя доверять, и большинство из них охотятся за тобой. — Я… извини, — снова говорит он, затем выдыхает. — Никто никогда… — О, нет, — перебиваю я. — Нет, нет, нет. Ты не должен этого делать. Ты не можешь вешать на меня всё это дерьмо про бедного маленького богатого мальчика. Ты знаешь, что теперь у тебя есть люди, которые заботятся о тебе. Ты знаешь, что у тебя есть друзья. Ты же знаешь, что у тебя… — Я замолкаю, складывая руки на груди в слабой попытке самозащиты. — У тебя есть пара? — спрашивает он, медленно подходя ко мне. — Это не то, что я имела в виду! — Я говорю ему, отступая, моё сердце подступает к горлу по совершенно другой причине. — Я думаю, это именно то, что ты имела в виду, — говорит он мне, делая ещё один шаг ближе ко мне… что заставляет меня сделать в ответ вдвое больше шагов назад. — Ты можешь думать всё, что захочешь, — говорю я ему самым надменным тоном. — Это не делает всё правдой. Я поворачиваюсь, чтобы направиться к лифту, но он хватает меня за руку. Тянет меня назад, пока мы не окажемся лицом к лицу. — Мне очень жаль, — говорит он. — Я не думал о том, что ты, должно быть, чувствовала — о том, что бы я чувствовал, если бы это тебя забрали в цепях. Они привели меня сюда, и я увидел эти камеры, и подумал: «Чёрт побери! Вся моя жизнь была тюрьмой — это всего лишь ещё одна». Но на этот раз это должен был быть мой выбор, на моих условиях, и я не думал ни о ком другом. Этого больше не повторится. Я киваю, потому что понимаю, о чём он говорит. И потому что у меня комок в горле — за маленького мальчика, который пережил так много немыслимых вещей, и за мужчину, которым он стал. Поскольку я знаю, что он возненавидит меня за то, что я испытываю столько чувств по поводу того, через что Сайрус заставил его пройти, я заставляю себя успокоиться и меняю тему. Я поворачиваю голову в сторону звука мяча, который толкают туда-сюда, всё ещё отдающегося эхом в подвале. — Ты собираешься что-то с этим сделать? Кажется, он думает об этом. Затем говорит: — Немного больше времени, играя в игру для малышей, может пойти им на пользу. — Я просто выгибаю бровь, глядя на него, и он вздыхает, а затем говорит: — Хорошо. Но только потому, что ты так мило попросила. Затем он подходит и что-то шепчет охранникам, которые качают головами, а затем встают на ноги. Когда он возвращается, я говорю: — Пока ты здесь играл, Нури рассказала мне, как мы могли бы сбежать из тюрьмы. Брови Хадсона взлетают вверх. — Скажи. И поэтому я пересказываю всё, что Нури рассказала мне о старухе. Хадсон особенно впечатлён тем, что она также дала нам указания, как её найти, и скептически настроена. — Это может быть ловушкой, — говорит он. — О, я бы не планировала ничего меньшего, — соглашаюсь я. — Но я не думаю, что у нас есть выбор. Нам нужна она, чтобы избежать тюремного заключения, с кузнецом или без него, который поможет нам освободить Неубиваемого Зверя. Но если мы просто вырвемся и также не получим Корону… Мы уже знаем, что Сайрус что-то планирует, и мы не можем остановить его без неё. Хадсон пристально смотрит на меня. — Если Сайрус причинит вред кому-нибудь, кого я люблю, я положу конец его жалкому существованию. Я игнорирую грохот своего сердца при его упоминании о любви. Вместо этого я останавливаюсь и выдерживаю его взгляд. — В таком случае, нам всё равно понадобится способ вызволить нас из тюрьмы. Я думаю, у нас есть хороший план. Давай договоримся о том, чтобы освободиться из тюрьмы и спасти кузнеца и, в конечном счёте, Неубиваемого Зверя. Если Зверь не хочет или не может отдать нам Корону, по крайней мере, мы спасём некоторых людей, которые страдают от рук Сайруса — и это лучше, чем не спасти никого. Мы не беспомощны без Короны. Мы будем бороться, чтобы защитить Кэтмир и тамошних студентов другим способом. — Мне это не нравится, — говорит Хадсон. — Без Короны умрёт много людей. Я мог бы просто прикончить его прямо сейчас. Избавить нас от всех хлопот. — Ещё раз, алло? Тюрьма за убийство? — Я закатываю глаза. — Нури, кажется, думает, что у нас есть шанс. Кстати говоря, почему ты можешь просто снять манжету? Он так долго смотрит себе под ноги, что я думаю, он не собирается отвечать. — Дорогой старый отец обычно сажал меня в них просто как урок. Он даже представить себе не мог, что кто-то с моей силой не использовал бы её для убийства. — Он пожимает плечами. — Просто стало второй натурой разрушать одну из рун блокировки до того, как она была закреплена на моём запястье, что сделало её бесполезной. Я даже не думал об этом, когда делал это с Фостером, и тогда всем казалось намного комфортнее, когда я был «заперт», находясь рядом, поэтому я просто ничего не сказал. Я знаю, что должна ответить на то, что он мне сказал, но сказать нечего, что не расстроило бы его — это не заставило бы его почувствовать, что я его жалею — поэтому я замалчиваю это. — Давай вернемся, — говорю я, и мы снова начинаем идти к лифтам. Когда лифт наконец прибывает, он провожает меня внутрь. Затем ухмыляется и говорит: — Если бы я знал, что тебе достаточно было попасть в тюремную камеру, чтобы показать, что тебе не всё равно, я бы заперся в туннелях в Кэтмире в первый же день. Я прищуриваюсь, глядя на него. — Что? — спрашивает он, когда мы поднимаемся в мою комнату. — Слишком рано? — Слишком рано.