Covet/Желание

Я думаю, что какая-то часть меня всегда ожидала, что будет неловко, если мы когда-нибудь зайдём так далеко, что ожидала, что будет странно находиться в объятиях этого парня, который так долго жил в моей голове. Этот парень, который знает обо мне всё — хорошее, плохое и безразличное. Но это совсем не кажется странным. Это кажется… идеальным, как будто этот единственный момент во времени всегда должен был быть. Мы всё ещё в коридоре за моей дверью, как будто Хадсон боится того, что это будет означать, если он сделает этот последний шаг и перенесёт нас внутрь. Но мне всё равно, где мы находимся, и я чертовски уверена, что меня не волнуют правила или социальные приличия, или что-то ещё, что не связано с тем, чтобы его тело было на моём. Хотя хорошо, что он этого не делает. Приятно, что он хочет, чтобы я была уверена. Но это так. О Боже, это так. С тихим стоном я скольжу руками по подолу его рубашки, скольжу пальцами твёрдой плоскости его живота. Затем царапаю зубами его губу так же, как он царапал меня своими. И жар берёт верх, бушующий пожар поднимается в нас обоих, пока он не выплёскивается и не поджигает мир. Я хнычу глубоко в горле, даже когда хватаюсь за его широкие плечи. Я дёргаю его за рубашку, впиваюсь пальцами в его твердые мышцы, отчаянно пытаюсь притянуть его ещё ближе. И что-то, кажется, обрывается глубоко внутри него — что-то дикое, жестокое и всепоглощающее. Он стонет, когда протаскивает нас через мою дверь и каким-то образом умудряется закрыть её за нами. Затем он прижимает меня прямо к ближайшей стене, его грудь, бёдра и руки так сильно вдавливаются в меня, что я не могу сказать, где я останавливаюсь, и начинается он. И всё равно я хочу большего. Всё ещё я умоляю его, тихие вздохи и мольбы льются с моих губ, даже когда он пожирает меня. Даже когда мы пожираем друг друга. Поцелуй за поцелуем, прикосновение за прикосновением. В какой-то момент он отрывает свой рот от моего, делает глубокий вдох, судорожно глотает воздух и выдавливает: — Грейс. Ты уверена? Ты хочешь… — Да, — выдыхаю я, притягивая его губы обратно к своим. — Да, о Боже, да. — Если он в ближайшее время что-нибудь не предпримет, я умру. Просто сгорю прямо здесь в огне. Хадсон рычит, посасывая мою нижнюю губу, покусывая её ровно настолько, чтобы я задохнулась и выгнулась навстречу ему. Он тоже задыхается, и на этот раз, когда один из его клыков скользит по моей губе, слегка задевая меня, он стонет, как человек, который вкусил рай… или тот, кто вот-вот его потеряет. И это заставляет меня полностью поглощаться тем, чего я хочу от него. Что мне нужно, чтобы он сделал. Я выгибаю спину, отрываю свой рот от его и наклоняю голову в сторону, как подношение. Он рычит. — Ты не знаешь, о чём просишь. — Я точно знаю, о чём прошу, — говорю я ему, прижимая его рот к своей коже. — То, о чём я прошу. Пожалуйста, Хадсон, — шепчу я, когда жар внутри меня угрожает захлестнуть меня, затянуть в бушующий ад, из которого я, возможно, никогда не выберусь. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Он издает тихий стон, его руки вцепляются в мои волосы, чтобы он мог ещё сильнее оттянуть мою голову в сторону. Я ожидаю, что он ударит прямо сейчас, разорвёт меня, как разъярённый зверь, который держит нас обоих в своих когтях. Но это Хадсон, спокойный, обдуманный, осторожный Хадсон, и врываться в меня, по-видимому, не входит в его планы, хотя он прямо там, его рот прижат к моей вене. — Пожалуйста, — шепчу я. Его губы нежно скользят по моему плечу. — О Боже, — выдыхаю я. Его язык рисует нежные узоры на моей ключице. — Сделай это, — настаиваю я, когда его клыки слегка царапают чувствительную кожу за моим ухом. — Сделай это, сделай это, сделай это! Тогда он рычит. Он глубокий, резкий и животный, и это приводит всё внутри меня в состояние повышенной готовности, всё моё тело натянуто, как проволока, пока я жду. — Хадсон, пожалуйста, — умоляю я. — Это больно. Это… И вот так же, он наносит удар, его клыки глубоко погружаются в моё горло. Раскалённое добела удовольствие пронзает меня, и я извергаюсь, всхлипы вырываются из моего горла. Хадсон замирает, как будто собирается вырваться, но я хватаюсь за него, как дикая женщина, мои руки крепко прижимают его к себе. Он рычит в ответ, его руки сжимают мои бедра, когда он начинает пить. И вот тогда я кричу, но не от боли, а от взрыва, который потрясает меня до глубины души. И всё равно он не останавливается. Тем не менее, он продолжает пить из меня, пока его руки скользят по моему телу. Нет спасения от жары, нет конца чувствам, проносящимся по моим нервным окончаниям и бушующим глубоко внутри меня. Есть только огонь, только пламя. Они сжигают каждый барьер, который у меня есть, разрушают каждый камень преткновения, который я ставила на нашем пути, захватывают всё, пока я не могу думать, не могу дышать, не могу ничего делать, кроме как гореть. Хадсон, должно быть, чувствует то же самое, потому что даже когда он перестаёт пить из меня, даже когда он отстраняется, когда зализывает раны и закрывает их, он не перестаёт прикасаться ко мне. Его руки повсюду, его рот повсюду, и всё, чего я хочу — это заставить его чувствовать себя так же хорошо, как он заставляет чувствовать меня. Я тянусь к его рубашке, стягиваю её через голову, а потом мой рот тоже оказывается везде. Он стонет, его руки снова обхватывают мою задницу, когда он перемещает нас на кровать. И когда он ложится рядом со мной, его длинное, гибкое тело прижимается к моему, ничто никогда не было так хорошо. Но даже когда я думаю об этом, это немного пугает меня. Потому что это Хадсон, и каждый предупреждающий звоночек внутри меня кричит, что если я впущу его, если я выберу его, то потеря его абсолютно уничтожит меня. Я отстраняюсь всего на секунду, и Хадсон приподнимается на локте, выражение лица насмешливое, но глаза настороженные. — Это просто брачная связь, — говорю я ему. Он приподнимает бровь. — Что это? — Это. — Я сажусь на него верхом, обхватив коленями его бедра. — Всё это. Это просто брачная связь. Сначала я думаю, что он собирается спорить, но когда я наклоняюсь к его рту, он улыбается мне в губы. И говорит: — Я вполне могу с этим жить.