Covet/Желание

Я медленно просыпаюсь от ощущения солнечного света, струящегося по моему лицу, и длинного, твёрдого мужского тела, прижимающегося к моей спине. Нет ни мгновения удивления от этого. С той секунды, как я прихожу в себя достаточно, чтобы распознать ощущение его дыхания на моей шее, я точно знаю, что происходит. Я в постели с Хадсоном. Я провела ночь с Хадсоном. И хотя технически мы не занимались сексом прошлой ночью, мы занимались многими другими вещами. Вещами, которые во многом объясняют, насколько свободной, расслабленной и счастливой я чувствую себя этим утром. Вещи, которые также заставляют меня чувствовать беспокойство, потому что внезапно это может стать чем-то. Я имею в виду, да, брачная связь всегда делала это чем-то особенным, но какая-то часть меня все еще верила, что все вернется на круги своя. Тогда я бы… Я не знаю. У меня есть выбор? Дело не в том, что мне ненавистна идея брачной связи между двумя людьми. Нет. Я просто всегда думала, что выбор должен учитывать это гораздо большее. Я понимаю всё, чему нас учили в классе, о том, как два человека должны быть открыты для этого, чтобы брачная связь встала на место, но я не уверена, что куплюсь на это, учитывая, что она встала на место с Хадсоном, когда я была практически в коме от вечного укуса Сайруса. Означает ли, что это настоящая брачная связь или это ещё одна искусственная связь, подобная той, что была у меня с Джексоном? И мои чувства просто приливы и отливы вместе с тем, с кем я связана? Или чувства, которые я испытываю к Хадсону, имеют большее отношение к тем трём с половиной месяцам, которые мы провели вместе? Помнит ли моё сердце что-то, что забыло моё сознание? Мысли вертятся и вертятся у меня в голове, пока моё счастливое настроение не рассеивается под тяжестью нарастающей во мне тревоги. Мне не нравится, что это не улажено, и ещё меньше мне нравится, что я так мало контролирую свою жизнь — и не имела контроля уже несколько месяцев. С того момента, как Лия убила моих родителей, моя жизнь была вне моих рук. Я просто хочу получить шанс вернуть себе этот контроль. Хадсон шевелится напротив меня и бормочет что-то в мои волосы, отчего всё моё тело застывает в шоке. — Что ты сказал? — спрашиваю я, переворачиваясь, чтобы заглянуть в его сонные голубые глаза. Я ожидаю, что он тоже взбесится или, по крайней мере, возьмёт свои слова обратно, но Хадсон просто обнимает меня за талию и притягивает ближе, пока наши лица не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. И примечание — почему у вампиров никогда не бывает утреннего дыхания? Я знаю, что они не едят пищу. Но всё же. Это чертовски несправедливо, учитывая, что я сижу здесь с закрытым ртом так плотно, как только могу, когда на самом деле мне хочется закричать на него, чтобы он взял свои слова обратно… или сказал это снова. — Не волнуйся об этом, — говорит он мне, и хотя его глаза закрыты тяжёлыми веками, а на щеке от подушки появилась складка, в том, как он произносит слова, есть что-то такое, от чего у меня скручивает живот так же, как и сами слова. — Ты не можешь сказать мне, чтобы я не беспокоилась об этом! Нет, если ты скажешь то, что я думаю, что ты сказал. Он вздыхает, проводит рукой по своим сексуально взъерошенным волосам. — Это действительно имеет значение? Я смотрю на него так, словно у него выросло три головы. — Конечно, это имеет значение. Мы говорили об этом. Мы сказали, что это всего лишь брачная связь… — Нет, ты сказала, что это была всего лишь брачная связь, — говорит он мне, садясь. Когда он это делает, простыня падает ему на бедра, и, борется он или нет, невозможно не заметить, насколько прекрасно его тело. — Ты согласился! — Я говорю ему. — Твои точные слова были: «Я вполне могу с этим смириться»! — Я могу жить с этим, — говорит он мне, пожимая плечами. — Ты та, кто, кажется, здесь сходит с ума. — Потому что ты сказал… — Я замолкаю, когда его глаза сужаются, становятся хищными. — Что? — подначивает он. — Что я такого сказал? — Ты точно знаешь, что сказал! — Я огрызаюсь на него. — И это несправедливо… — Несправедливо? — отстреливается он в ответ, британский акцент наступает плотнее. — Я был в полусне. Нет, беру свои слова обратно. Я спал на три четверти. Я не могу нести ответственность за то, что говорю, когда я едва в сознании. — Дело не в том, что ты это сказал! — Сейчас я почти кричу, но паника — это дикое животное внутри меня. Он вцепляется мне в горло, отчего у меня кружится голова и сжимаются легкие. — Дело в том, что ты это чувствуешь. — Прошу прощения? — он огрызается, его глаза становятся тихими-во-время-грозы, тёмными. — Ты не имеешь права говорить мне, что я чувствую. Я никогда не слышала, чтобы его голос звучал более оскорблённо, но это просто бесит меня ещё больше. — Да ну, ты тоже не можешь говорить мне, что я чувствую. Теперь он смотрит на меня так, словно у меня проблемы. Не буду врать, это так. — Я никогда не пытался сказать тебе, что ты чувствуешь. — Его голос режет, как битое стекло. — Прошлой ночью ты сказала мне, что на твоей стороне брачная связь, и я сказал тебе, что меня это устраивает. — На моей стороне? А теперь вдруг оказалось, что тепло брачных уз только на моей стороне? На секунду мне кажется, что Хадсон действительно может взорваться, просто спонтанно воспламениться прямо там, где он сейчас наполовину сидит. Но затем он делает глубокий вдох и медленно, неровно выдыхает. Затем он дышит ещё и ещё, прежде чем, наконец, снова смотрит на меня и спрашивает: — Мы можем, пожалуйста, просто поговорить секунду, не бросая друг в друга обвинения? Должна признаться, я ценю то, как он это сказал, особенно потому, что я та, кто бросала все обвинения этим утром. Но это означает, что теперь моя очередь сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем сказать: — Ты сказал мне, что любишь меня, и это меня пугает. Очень. — Мне очень жаль, — говорит он, его плечи опускаются вперёд. — Я не хотел этого говорить. Я бы не сказал этого, если бы у меня была хотя бы половина разума при себе. — Значит, это неправда? — спрашиваю я, и у меня в животе возникает ощущение замирания, которое не имеет абсолютно никакого смысла. — Ты не любишь меня. Он качает головой, его челюсть и горло работают, когда он смотрит куда угодно, только не на меня. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Грейс? — Я хочу, чтобы ты сказал мне правду. Неужели я так многого прошу? — Я люблю тебя, — говорит он без напыщенности, без фанфар. Всего три резких слова, которые меняют всё, хотим мы этого или нет. Я качаю головой, забираюсь на край кровати. — Ты не это имеешь в виду. — Ты не можешь говорить мне, что я имею в виду, — отвечает он. — Не больше, чем ты можешь сказать мне, что я чувствую. Я люблю тебя, Грейс Фостер. Я любил тебя несколько месяцев и буду любить вечно. Ты ничего не можешь с этим поделать. Затем он тянется ко мне, тянет меня через кровать и укладывает на себя. — Но я также не пытаюсь использовать свои чувства в качестве оружия. Я планировал тебе рассказать? Нет. Мне жаль, что ты знаешь? — Он качает головой. — Нет. Я ожидаю, что ты скажешь мне, что любишь меня в ответ? — Хадсон… — Я не могу сдержать высоких, панических ноток в своём голосе. — Нет, — говорит он. — Я не знаю. И я не хочу, чтобы ты чувствовала себя вынужденной говорить мне то, чего не хочешь. Слёзы застилают мне горло, жгут глаза. — Я не хочу причинять тебе боль. — Это не на тебе. — Он поднимает руку к моему лицу, нежно проводит пальцем по моей щеке. — Ты отвечаешь за свои чувства, а я отвечаю за свои. Вот как это работает. Почему-то слышать, как он так говорит, больнее всего на свете. Потому что у меня действительно есть чувства к нему, хочу я этого или нет. Большие чувства, огромные чувства, которые пугают меня так сильно, что я едва могу дышать. Едва соображаю. Я любила своих родителей, а они были убиты. Я любила Джексона, а его оторвали от меня. Если я люблю Хадсона — если я позволю себе любить Хадсона — что со мной будет, если я его потеряю? Что со мной будет, если этот новый мир, в котором я окажусь, не позволит мне заполучить его? Я не могу этого сделать. Я не могу пройти через это снова. Я просто не могу. Паника усиливается, моё горло сжимается до такой степени, что я не могу дышать. Я вцепляюсь в него, пытаясь вдохнуть немного кислорода, но Хадсон сжимает мои руки. Держит их крепко, даже когда я пытаюсь отстраниться, чтобы ещё немного поцарапать себя. — Всё в порядке, Грейс, — спокойно говорит он, его голос теплый и успокаивающий и правильный, такой правильный. — Давай вдохнём. Я качаю головой. Я не могу. — Да, ты можешь. — Он отвечает на протест, который я даже не произнесла вслух. — Давай, со мной. Раз, два, три, четыре, пять. Хорошо. А теперь выдох. Раз, два, три… Он проделывает это со мной несколько раз, и когда приступ паники проходит, когда я снова могу дышать и думать, я знаю две вещи. Во-первых, я чувствую к Хадсону Вега больше, чем когда-либо себе представляла. И, во-вторых, я никогда, никогда не смогу сказать ему об этом.