Covet/Желание

— Это невероятно, — говорит Мэйси три часа спустя, когда мы идём по Таймс-сквер после наступления сумерек, солнце вот-вот полностью скроется с неба, поэтому оно освещено тёмно-фиолетовыми и синими цветами. — Так и есть, — соглашаюсь я, потому что есть что-то совершенно сюрреалистичное в том, чтобы прогуляться по Нью-Йорку менее чем за неделю до окончания средней школы. И не только в Нью-Йорке, но и в одной из самых знаковых частей города: Таймс-сквер и Бродвей. Моя мама была большой поклонницей бродвейских мюзиклов, и она всё время говорила мне, что летом, после того как я закончу школу, мы приедем на неделю в Нью-Йорк и посмотрим «Гамильтон», «Странные ботинки» и любые другие шоу, которые нам понравятся. То, что я сейчас здесь, так близко к градации, но без неё, что немного разбивает мне сердце. Вчера мне удалось игнорировать это весь день — всё, что связано с Хадсоном и Нури, помогло в этом — но, стоя здесь, прямо перед театром Ричарда Роджерса, где играет «Гамильтон», я вдруг не могу не думать об этом. Я не могу не думать о ней, поющей мелодии шоу на нашей кухне, когда она раскладывает свои травы и цветы по всему столу и готовит чайные смеси. Я не могу не думать о том, что через несколько дней она не будет делать мне причёску к выпускному. Я не могу не думать о том, как сильно я скучаю по ней... и о том, как много вещей я хочу спросить у неё об этом новом мире, в котором я живу, в том числе знала ли она. И если да, то почему она мне не сказала? В большинстве случаев я учусь жить с их уходом. Но время от времени это подкрадывается ко мне, и это один из тех случаев, когда боль проходит сквозь меня, как камень, падающий в воду, рябь расширяется, пока не покрывает каждую часть меня. — Ты когда-нибудь видела его? — спрашивает Хадсон, и я понимаю, что слишком долго смотрела на переднюю часть театра. — Нет. — Я отворачиваюсь, окидываю взглядом Таймс-сквер в попытке найти что-нибудь, на чём бы ещё можно было сосредоточиться. — Хэй, — спрашивает Хадсон, беспокойство, которое было всего несколько мгновений назад, сменяет лёгкость его тона. — С тобой всё в порядке? — Да, — говорю я ему, потому что так оно и есть. Потому что я должна быть в порядке. — Что будет дальше? — спрашивает Мэйси, когда мы смотрим на неоновую какофонию на Таймс-сквер. Рекламные щиты тянутся вдоль стен зданий, вспыхивая цветами и изображениями размером с небольшие постройки. Люди и машины повсюду, звук их голосов и гудков наполняет улицу. Это организованный хаос, который на самом деле не так уж и организован, но всё равно как-то работает. Но всё, о чём я могу думать, глядя на тысячи и тысячи людей, толпящихся в этом районе — это как, чёрт возьми, они смогут провести здесь фестиваль драконов? — Я думаю, мы подождём, пока Флинт вернётся, — говорит Иден, когда мы протискиваемся между продавцом хот-догов и водителем такси, спорящим с пассажиром. — Да, но как это будет работать? — спрашиваю я. — Здесь так много людей. — Так много, — вторит Мэйси. — Я уверен, что у драконов есть что-то в рукаве, — говорит Лука. — Они бы не привели нас сюда просто так. — Я знаю, — соглашается Мэйси. — Но где? Мы все стоим посреди улицы и смотрим прямо вверх — на вершину W, Марриотт Маркиз и кучу других зданий, которые я не потрудилась идентифицировать. Пурпурные и оранжевые сумерки начали опускаться на лоскутные кусочки неба прямо над нами, и я не могу избавиться от ощущения, что драконы где-то там, чего-то ждут. Я просто понятия не имею чего. — Вот он где! — Лука указывает в сторону людной улицы прямо перед рестораном Джуниора, и, конечно же, я вижу, как Флинт пробирается сквозь толпу с огромной ухмылкой на лице. — Извините за это, — говорит он, как только добирается до нас. — Я зациклился на том, чтобы помочь Суду организовать несколько последних деталей, но теперь всё хорошо. Вы готовы? — Готовы, — говорит ему Мэйси. Он подмигивает ей. — Да ладно тебе. Я покажу. — И затем он проходит прямо через дверь отеля «Марриотт Маркиз». Остальные из нас смотрят друг на друга, но в конце концов мы следуем за ним через вращающуюся дверь в отель. Хадсон идёт рядом со мной, засунув руки в карманы, как будто он делал это тысячу раз. Мои брови взлетают вверх, и я шепчу ему: — Ты был на этом фестивале раньше? Он встречается со мной взглядом и улыбается. — Ну, конечно. Остальные идут впереди нас, и я поворачиваюсь к Хадсону и ухмыляюсь. — Ты можешь мне сказать. Фестиваль здесь? — Вроде того, — отвечает он, и я думаю, что ему нравится эта загадка. — Ты даже не собираешься дать мне намёк? — Я умоляю. — Нет. — Он ухмыляется. — Ты отстой, ты же знаешь это, верно? — Я поддразниваю. — Мне это известно, — отвечает он, подмигивая. И мне нечего на это сказать. Жар приливает к моим щекам от его слов, и я бы солгала, если бы сказала, что не заметила, что вчера между нами что-то изменилось. Вообще-то, в подвале. Мы оба танцевали вокруг того, что было между нами, но мы знали... что скоро нас ждёт расплата. Мы догоняем остальных и поднимаемся на стеклянных лифтах до самого сорок пятого этажа, а когда выходим, под нами раскинулся весь отель. Я не знаю, связано ли это с деньгами или с драконами, но им определённо нравится быть высоко. Здесь нет бальных залов, только комнаты, и сейчас я в полном замешательстве, потому что понятия не имею, как фестиваль может проходить в гостиничном номере — даже в большом гостиничном номере, каковым он и является, я понимаю, как только Флинт проводит ключом-картой. И когда я говорю «большой», я имею в виду БОЛЬШОЙ. Ради Бога, в центре гостиной стоит настоящий рояль. Такого не увидишь в нью-йоркском отеле каждый день... да и вообще в любой день. Люкс заполнен людьми, которые пьют шампанское, едят закуски, смеются и, по-видимому, фантастически проводят время. Это больше похоже на вечеринку, чем на фестиваль, по крайней мере, до тех пор, пока Флинт не подводит нас к одному из огромных панорамных окон, выходящих на Таймс-сквер, и не спрашивает: — Вы, ребята, мне доверяете? — Нет, — немедленно отвечает Хадсон. — Ни капельки. Мы все смеёмся, а Хадсон смотрит на нас так, словно понятия не имеет, в чём прикол. Но я вижу юмор, таящийся в глубине его глаз, несмотря на невозмутимую речь. — Ну, тогда вы действительно возненавидите это, — говорит нам Флинт, поднося руку к стеклу... и оно растворяется прямо перед нами. И вдруг из ниоткуда мы оказываемся на краю комнаты, на сорок пять этажей выше Таймс-сквер, и абсолютно никакого барьера, который удержал бы нас от падения навстречу смерти. И это до того, как Флинт шагнёт прямо с края здания и растворится в воздухе.