Covet/Желание

Когда шоу, наконец, подходит к концу, Флинт выходит на приёмную линию со своими родителями — это изнурительная работа, когда он, Нури и Эйден стоят на официальном возвышении, приветствуя всех, кто хочет встретиться или поговорить с королевской семьёй. Он говорит, что это, вероятно, займёт остаток ночи, и призывает нас выйти и осмотреть фестиваль. Лука идёт с ним — большой сюрприз — так что остальные из нас бродят по стеклянной Сорок Пятой улице, чтобы посмотреть, что мы сможем найти. Ответ — многое. Причина, по которой маршрут парада шёл прямо по Седьмой авеню, заключается в том, что Сорок Пятая улица усеяна киосками с драконами, продающими всё, от триммеров для когтей до таблеток для усиления огня. Хотя у нас нет необходимости в вышеупомянутых вещах, мы находим массу интересного, что можно примерить или купить. Хадсон обнаруживает несколько старых виниловых пластинок, которые, как он настаивает, ему нужны для его коллекции — прямо из Комптона и Грейсленда Пола Саймона. Мэйси берёт несколько свечей с дыханием дракона, а Иден покупает пару кожаных наручников для своих запястий, в которые она полностью влюбляется. Я не нахожу ничего, без чего не могла бы жить, пока мы не натыкаемся на художника-карикатуриста. Затем я умоляю и умоляю всех троих сесть со мной, и наконец — наконец-то — они соглашаются. Рисунок занимает около пятнадцати минут, и когда он закончен, моё сердце подпрыгивает к горлу. Хадсон изображён как своего рода паранормальный менеджер группы, его волосы очень колючие, а клыки очень длинные, в то время как мы трое изображены как его женская группа. Мэйси впереди, её глаза большие и проникновенные, когда она напевает в микрофон. Иден справа от неё, дует в саксофон и смотрит подозрительными глазами, так похожими на её, что я не могу не впечатлиться. Я, с другой стороны, изображена потрясающим бубном. Но вместо того, чтобы смотреть на публику, я смотрю на Хадсона соблазнительными глазами… и он смотрит прямо на меня. Мэйси и Иден смеются над карикатурой, но Хадсон так же спокоен, как и я, что заставляет меня ещё больше смущаться. В конце концов, я сворачиваю рисунок и засовываю в сумку на потом. В конце концов, весь смысл этого был в том, чтобы повеселиться на память о прошедшей ночи — ни больше, ни меньше. Флинт пишет нам примерно через два часа, сообщая, что он всё ещё застрял, и даёт нам информацию о разных местах вдоль Сорок Пятой улицы и Седьмой авеню, где есть выходы на улицу. Но в итоге мы следуем за фестивалем драконов по всему Бродвею до здания Флинта, которое в общей сложности составляет около трёх миль. Мы не хотим заходить так далеко, но так весело гулять, осматривать киоски, быть нормальными людьми, от которых не зависит судьба мира, невозможно устоять. Когда мы добираемся до воздушного пространства перед Драконьим двором, мы находим ди-джея и что-то вроде танцпола, устроенного прямо за его пределами. Здесь шумно, многолюдно и красочно, и, похоже, очень весело. Но нам всем хочется пить после прогулки и закусок, которые мы купили по пути, поэтому мы занимаем одну из всплывающих верхушек рядом со зданием и садимся на несколько минут, чтобы выпить немного воды и посмотреть, что все делают. Примерно через десять минут после того, как мы получаем наши напитки, я замечаю, что Мэйси продолжает трясти плечами и постукивать ногами, как будто хочет танцевать. Прежняя Мэйси — до Зевьера — просто вскочила бы и выбежала на танцпол, не раздумывая дважды. Новая Мэйси более осторожна, менее предприимчива, и хотя я очень люблю её, или, может быть, потому, что люблю, мне действительно грустно. Я уже собираюсь встать и пригласить её на танец, когда Хадсон опережает меня в ударе. Мэйси удивлена, но счастлива, когда позволяет ему вести себя на танцпол. Они выбирают место не так далеко от нас с Иден, так что я не могу не наблюдать за ними. Не могу не видеть, как хорошо Хадсону с Мэйси, как он осторожен, какой тёплый и искренний. Для меня удивительно, что даже после всего, через что он прошёл, после всего, что он перенёс, ему удалось выйти из всего этого действительно хорошим парнем. Я имею в виду, да, он язвителен и саркастичен, и иногда он определённо сердит, особенно когда думает, что я сделала что-то, чтобы намеренно обидеть его. Но когда я вижу, как он заботится о Мэйси, пытается подбодрить её только потому, что быть грустной — отстой, я не могу не думать, какой он удивительный. У него была довольно дерьмовая жизнь — я думаю, что любой, кто его знает, может согласиться с этим — но вместо того, чтобы становиться жёстким и бессердечным, он всё ещё помнит, каково это — причинять боль, и из-за такого рода сочувствия он старается не причинять боль другим, если может этого избежать. Трудно не уважать это, ещё труднее не поддаться этому, по крайней мере, немного. И когда он улыбается ей и смеётся, я чувствую это всем телом. — Он мудак только на первый взгляд, не так ли? — спрашивает Иден, и я понимаю, что она наблюдает за Хадсоном и Мэйси почти так же пристально, как и я. — На самом деле, я вообще не думаю, что он мудак. — Особенно когда он сияет рядом с Мэйси, как гордый старший брат. Или когда он смеётся над собой, как сейчас, когда начинают играть вступительные ноты «Перетасовки купидонов», и она пытается научить его, что делать. — Отдалённо, да. Засранец — нет. Теперь Мэйси тоже смеётся, по-настоящему смеётся, впервые за долгое время. И вот тогда меня осенило. Хадсон, как и я, такой же слабак для людей, о которых он заботится. Он просто лучше это скрывает. Когда весь танцпол выстраивается и начинает тасовать Купидона, я хватаю Иден за руку и говорю: — Давай, пойдём. Я думаю, она будет спорить, но она улыбается так же широко, как и я, когда мы бежим на танцпол. Мэйси и Хадсон протягивают руки, и мы выстраиваемся рядом с ними, как раз вовремя, чтобы двигаться вправо, вправо, вправо… У нас полный бардак. Полный бардак. В половине случаев Хадсон движется в неправильном направлении, а когда это не так, Иден отбрасывается назад, а не вперёд, и это даже не имеет значения. Мы с Мэйси стараемся поддерживать в них хоть какое-то подобие порядка, но в конце концов они просто делают всё, что, чёрт возьми, хотят, и это потрясающе. Когда песня заканчивается и начинает играть «Медленные руки» Найла Хорана, мы естественным образом соединяемся, и внезапно я оказываюсь в объятиях Хадсона. И я понимаю, что думала об этом весь день, думала о нём весь день, всю неделю, весь месяц, хотя это последнее, чего я когда-либо ожидала. И когда он смотрит на меня своими бездонными глазами — такими глубокими и голубыми — я ничего не могу сделать, кроме как растаять. Я ничего не могу сделать, кроме как сгореть. Даже до того, как он притягивает меня ближе. Даже до того, как он прижимается своим длинным, худым, твёрдым телом к моему. Ещё до того, как он ведёт нас через танцпол, и это поражает меня, когда я смотрю вниз… — Мы танцуем в воздухе, — шепчу я, когда ещё одна волна тепла проходит через меня. Он ухмыляется, притягивая меня ближе и кружа нас по танцполу. — Теперь ты знаешь, каково это. — Что значит «это»? — Быть рядом с тобой. Всё внутри меня замирает от его признания, и я придвигаюсь ещё ближе, желая, нуждаясь в том, чтобы почувствовать его всего рядом со мной. Хадсон, должно быть, чувствует то же самое, потому что его руки сжимаются вокруг меня, и он поднимает меня вверх, вверх, пока наши лица не оказываются на одном уровне, и мы прижимаемся друг к другу от плеча до бедра. — Хэй, — шепчу я, когда его рот оказывается в нескольких дюймах от моего. — Хэй, — отвечает он, когда я инстинктивно обхватываю ногами его бедра. Он вздрагивает, его глаза темнеют — его зрачки расширяются — до тех пор, пока я вообще едва могу видеть синеву. — Весь мир исчезает, когда ты рядом со мной, Хадсон, — шепчу я на прерывистом дыхании. — Мы одни? Он низко рычит в ответ на мой вопрос, на болезненную потребность, дрожащую между нами. — Ещё нет. Всё внутри меня сразу затихает, как будто всё мое существо затаило дыхание, ожидая, что он сделает дальше. И вот так мы начинаем двигаться, растворяясь в воздухе, вниз по пандусу, затем вверх по лестнице в мою комнату, в этом тихом, идеальном пространстве между одним вдохом и следующим.