Covet/Желание

Церемония вручения дипломов на удивление…разочаровывает. Я не знаю, чего я ожидала — может быть, салюта Золотого Дрейка, как мы видели на фестивале драконов? Или как ведьмы освещают это место? Вместо этого, это достойно и упорядоченно и в основном похоже на любой другой выпуск в мире. Что я и получаю. Насколько захватывающей вы можете сделать церемонию, которая включает в себя прохождение по сцене, чтобы получить фальшивый листок бумаги, который вам позже придётся сдать, чтобы получить свой настоящий листок бумаги? Да, наш отпечатан на двухсотлетнем папирусе, но в остальном, я думаю, что это довольно близко к церемонии, которую я бы провела в Сан-Диего. Вот только здесь у меня гораздо больше друзей…и гораздо больше врагов. После ещё одной серии фотографий — на этот раз с большинством их семей — мы с друзьями возвращаемся в замок. Поскольку выпускной должен был состояться в сумерках, чтобы вместить вампиров, дядя Финн запланировал семейный ужин для Мэйси, его и меня; затем сегодня выпускной вечер, который, как все говорят, должен быть чертовски фантастическим…не говоря уже о том, что он наполнен всеми паранормальными зрелищами, которых не хватало выпускному. Я планирую проверить свои проблемы у двери и прекрасно провести время, учитывая, что никто из нас понятия не имеет, что принесёт завтрашний день. И учитывая, что до сих пор Сайрус и Далила вели себя сегодня наилучшим образом. Что означает, что это просто вопрос времени, прежде чем упадёт другая обувь. Я примерно на полпути к замку, когда Хадсон направляется ко мне. И, не буду врать, какая-то часть меня очень взволнована тем, что он разыскал меня…а другая часть меня просто хочет убежать так быстро, как только смогу. После прошлой ночи я не знаю, что ему сказать — или даже есть ли что сказать. Я знаю, что не хочу влюбляться в него больше, чем уже влюбилась…и я так же не хочу, чтобы он влюблялся в меня ещё больше. Это уже будет достаточно сложно. Тепло от брачной связи всё ещё присутствует, в сочетании с дружбой и уважением, которые мы накопили за последние несколько недель… Я не знаю. Я не знаю, как это будет работать, как мы должны быть вместе, но в то же время не быть вместе. Это было проще до Нью-Йорка, проще до того, как он поцеловал меня, прикоснулся ко мне и… Настолько проще, что я почти жалею, что это произошло. Почти. Потому что правда в том, что, что бы ни случилось дальше, я бы ни за что не променяла эти часы в Нью-Йорке. Лежа в объятиях Хадсона, слушая, как он говорит обо всём и ни о чём… Зная, что это никогда не повторится, ещё труднее смотреть на него. — Привет, — говорит он после того, как мы прошли несколько футов вместе в неловком молчании. — Привет, — отвечаю я в ответ. — Спасибо за цветы. Они были прекрасны. — Я рад, что они тебе понравились, — отвечает он, искоса поглядывая на меня. — Я любила их. — Я прочищаю горло, подыскивая правильные слова, чтобы сказать. В конце концов, всё, что я могу придумать, это: — Мне очень жаль. — Тебе не за что извиняться, — говорит он мне. — Это неправда, — говорю я, потянувшись к его руке, а затем жалею об этом, когда тепло проносится между нами взад и вперёд, как провод под напряжением. — Я всё испортила с самого начала. Я тебя не помнила. Я тебе не поверила. Я не… — Любишь меня? — спрашивает он с улыбкой, в которой больше смирения, чем печали. В том-то и дело. Я не знаю, люблю ли я его до сих пор, но я уже давно прошла тот момент, когда поняла, что могла бы любить его…если бы всё было по-другому. Если бы мы были другими. Если бы весь этот запутанный мир был другим. — Прости, — повторяю я, но Хадсон только качает головой. — Знаешь, я тоже его люблю, — говорит Хадсон, — и мне так же, как и тебе, нужно, чтобы с ним всё было в порядке, несмотря на его тревожную склонность желать мне смерти и быть тем, кто убьёт меня в любой момент. Я смеюсь, потому что единственный другой вариант — это плакать, и я уже сделала это. — Как поживает твоё горло? — Вампиры быстро исцеляются, — говорит он мне. Я свирепо смотрю на него. — Это не ответ. — Конечно, это так. На самом деле… Он замолкает, когда Нури и несколько её охранников встают на нашем пути. — Хадсон Вега, — говорит она, — вы арестованы по приказу Круга. На его лице мелькает удивление, но оно проходит между секундой и следующей. — Серьёзно, Нури? Разве мы не делали этого раньше? — Он притворно зевает. — Да, — соглашается она с жёстким взглядом. — Но на этот раз я пришла подготовленной. Четверо её охранников бросаются на него, и секундой позже они надевают толстые, истощающие энергию наручники на его запястья и лодыжки — наручники, из—за которых браслеты, которые мой дядя использует здесь, в Кэтмире, выглядят как детские игрушки. — Нури! — Дядя Финн мчится через двор. — Немедленно отпусти его. — Это не твоё дело, Финн, — говорит она ему. — Он один из моих студентов, что делает его моим делом, — яростно рычит мой дядя. И я должна признать, я не знала, что в дяде Финне это есть, но сейчас он выглядит так, словно готов разорвать кого-то на части голыми руками. — Поправка, — говорит она ему с блеском в глазах, который говорит, что ей это слишком нравится. — Он был твоим учеником. Примерно полчаса назад он стал обычным гражданином. — Да, но вы всё равно не можете арестовать его на основании Кэтмира, — говорю я ей, возмущенная её предательством…и нарушением закона. Она даже не смотрит на меня, когда отвечает. — Круг принял новый закон вчера поздно вечером. Студенты, нарушающие закон, находятся в безопасности на территории Академии Кэтмир только во время учебы. В тот момент, когда зачисление прекращается — в результате отзыва или окончания учёбы, — защита школы становится недействительной. — Это чушь собачья, — рычит дядя Финн, спасая меня от того, чтобы сказать ей то же самое. — Вы не можете изменять законы и обеспечивать их соблюдение, даже не дав людям знать, что они изменились. Дядя Финн поднимает палочку и направляет её на цепи Хадсона. — Не делай этого, Финн, — предупреждает его Нури, глядя поверх его головы. — Ты пожалеешь о том, что произойдёт, если ты это сделаешь. Я прослеживаю за её взглядом и вижу, что Сайрус наблюдает с края линии деревьев, как хулиган, которым он и является. Нури дала нам неделю, но вот она уже через три дня отказывается от своего слова. Я знаю, что это для его же блага, то ли потому, что он угрожал ей, то ли пообещал ей что-то, я не знаю. И, честно говоря, мне всё равно. Не сейчас, когда она ещё раз доказала, что ей нельзя доверять. — Вы жалкая, — плюю я на неё, более разъярённая, чем когда-либо в своей жизни. — Что ты мне только что сказала? — огрызается она в ответ. — Я сказала, вы жалкая. Более того, вы трусиха. Вы ведёте себя так, как будто вы такая могущественная, как будто можете сразиться с кем угодно, но правда в том, что вы ни хрена не можете. — Я киваю в сторону Сайруса, чьи глаза сверкают, когда он наблюдает за происходящим. — Вы сдалась вампиру — вы сдалась Сайрусу, которого ненавидишь — потому что ты такая же слабая и жаждущая власти, как и все остальные. — Грейс, остановись, — говорит мне дядя Финн, и в его голосе — в его глазах — предупреждение, что я зашла слишком далеко. Но мне всё равно. Меня тошнит от этой женщины и её лжи, тошнит от этого грёбаного мира, где все, кто у власти, стремятся только к тому, что могут получить, не заботясь о том, кого они должны унизить или кого они должны уничтожить, чтобы получить это. Она поворачивается ко мне с яростью в глазах. — Ты наивный, наивный ребёнок. — А вы ещё более наивная женщина. — Я зла так же, как и она, но моя ярость — это живое, дышащее существо внутри меня, бьющееся в моей груди, умоляющее освободить меня. Умоляя меня сдаться и отказаться от контроля. И я хочу этого больше, чем когда-либо чего-либо хотела, но я знаю, что это ни к чему нас не приведёт. Поэтому я делаю глубокий вдох и говорю с пронизывающим холодом: — И это прекрасно. Вы такая, Нури. Защищайте того, кого вы хотите защитить, и будьте настолько близоруки, насколько хотите. Но не приходите ко мне жаловаться, когда ваш маленький нечестивый союз укусит вас за задницу. Потому что так и будет. Возможно, мне всего восемнадцать лет — и я наполовину человек, — но я достаточно умна, чтобы знать, что с вами уже всё кончено. Вы просто ещё этого не знаете. — Ты потеряла всякую поддержку, которую могла бы получить от меня, — шипит она. — Да, хорошо, возвращайтесь к себе, — рычу я. — И что-то мне подсказывает, что ты будешь скучать по моей поддержке больше, чем я когда-либо буду скучать по твоей. На секунду мне кажется, что она сейчас взорвётся. Но потом она делает глубокий вдох и поворачивается к моему дяде. — У тебя есть что сказать по этому поводу? — За исключением того, что я сказал вам, что Круг собирается выслушать моего адвоката в течение часа? — спрашивает дядя Финн. — Не совсем, нет. — А как насчёт тебя? — Нури требует от Хадсона. — Ты ничего не хочешь сказать, прежде чем мы заберём тебя отсюда? Он делает вид, что думает об этом, затем качает головой. — Нет, Грейс в значительной степени покрыла это, а затем ещё немного. — Он улыбается мне. — Хорошая работа. Нури обнажает зубы, больше похожая на дракона, чем я когда-либо видела её. — Уведите его, — процедила она сквозь зубы своим охранникам, прежде чем повернуться к Хадсону. — Ты умрёшь прежде, чем выйдешь из этой тюрьмы. Хадсон смотрит на меня, и на секунду в его глазах появляется что-то такое, что разрывает моё грёбаное сердце. Но потом он поворачивается к ней со злой ухмылкой и говорит: — Да, ну, это будет не в первый раз. Моё сердце бешено колотится, когда охранники начинают тащить его прочь, потому что — как и при дворе Драконов — наручники на его ногах настолько тугие, что ему почти невозможно ходить. Для него почти невозможно что-либо сделать. Я поворачиваюсь, чтобы проследить за его продвижением глазами, и понимаю, что остальные мои друзья присоединились к постоянно растущей толпе…и они выглядят такими же разъярёнными, как и я. За исключением Джексона, который просто выглядит опустошённым. И неважно, как сильно я хочу остаться здесь, неважно, как сильно я не хочу делать то, что собираюсь сделать, я знаю, что это всё. Сейчас или никогда. — Подожди! — Я говорю Нури. Она снова игнорирует меня, отказываясь даже взглянуть в мою сторону. Что, я признаю, вполне заслуженно. Но это не значит, что я позволю ей уйти безнаказанной. — Я его пара! — Я говорю так громко и отчётливо, что это эхом отражается от деревьев, отражаясь от лугов. — Это моё право пойти с ним, моё право не разлучаться с ним. Она поворачивается ко мне лицом. — Ты хочешь попасть в тюрьму? — Её тон подразумевает, что со мной что-то очень, очень не так. И когда ужас скользит по моей спине, я не могу сказать, что не согласна. Но я сейчас слишком глубоко увязла, чтобы возвращаться, и я бы не передумала, даже если бы это было не так. Слишком многое зависит от этого. — Я хочу быть со своей парой, — говорю я ей. — Грейс, нет! — Мой дядя Финн делает шаг вперёд, пытаясь встать между нами. — Есть и другие способы… Не делать то, что я должна делать. Я не говорю ему этого, хотя — я не могу этого сделать, не предупредив Сайруса и остальных членов его нечестивого союза. — Всё будет хорошо, — говорю я ему, наклоняясь, чтобы быстро обнять его и сунуть руну моего отца в карман. И прошептать ему на ухо: — Отдай Джексону мою руну. Скажи ему, чтобы знал, что я вернусь за ним. Мэйси всё объяснит. Послушай её. — Тогда ладно. — Нури поворачивается к своим охранникам. — Вы слышали её. Хватайте горгулью. И вот так просто моя жизнь меняется. Снова.