Covet/Желание

Этот портал не похож на те, что были на турнире Лударес. Там нет растяжки, нет боли, нет быстрого погружения или ещё более быстрого раскатывания. Нет ничего, кроме свободного падения во тьму, которое продолжается, продолжается и продолжается. Я напрягаю слух, пытаясь соориентироваться. Пытаюсь найти Хадсона или Флинта посреди этой бесконечной тьмы, но не могу. Я полностью изолирована, совершенно одна, и это так же страшно, как и дезориентирует. Во мне поднимается крик, и я протягиваю руку, уверенная, что если я смогу просто найти Хадсона или Флинта — если я смогу просто прикоснуться к одному из них — это сделает всё это терпимым. Но я не могу дотянуться до них, не могу прикоснуться к ним. Как будто они исчезли, и я действительно совсем одна в этом. Я не знаю, сколько времени занимает портал — вероятно, всего пару минут. Но это самая длинная пара минут в моей жизни, и всё, чего я хочу, — чтобы это закончилось. Пока это не произойдёт. Портал вырывает меня посреди непристойно яркой комнаты, свет, как гигантские иглы, вонзается мне в глаза после абсолютной темноты последних нескольких минут. Я дезориентирована, почти ничего не вижу и напугана больше, чем хочу признаться, когда приземляюсь на колени с глухим стуком, от которого меня пронзает боль. Мой первый инстинкт — оставаться на месте, пока я не соориентируюсь, но это не значит, что они не знают, где я. К тому же, будучи не в состоянии видеть и стоя на коленях, я чувствую себя слишком уязвимой — я бы предпочла быть на ногах, когда встречу то, что будет дальше. Оказывается, что бы ни случилось дальше, это женщина в строгом чёрном деловом костюме и чёрных солнцезащитных очках, её чёрные волосы собраны в безжалостно аккуратный пучок. Она стоит в нескольких футах от меня, и хотя я не вижу её глаз, наклон её головы говорит о том, что она очень внимательно наблюдает за мной, как будто я животное в клетке. Хотя я думаю, что это именно то, кем я являюсь. Именно в это Сайрус превратил всех нас троих. Мои инстинкты подсказывают мне наклонить голову, не смотреть на неё, даже когда она изучает меня. Но для меня это слишком похоже на поражение — слишком похоже на то, что я сдалась, в то время, когда мне придётся бороться сильнее, чем когда-либо в своей жизни. Поэтому я смотрю прямо на неё с самым пустым выражением лица, на какое только способна. В конце концов, она собирается сделать то, что собирается сделать. Мой отказ прятаться не изменит этого. Я бы хотела, чтобы она сняла очки, но что-то подсказывает мне, что они могут быть там для моей защиты, а не для её. Я чувствую в ней магию, но понятия не имею, кто она такая — определённо не вампир или кто-либо из других паранормальных существ, с которыми я привыкла сталкиваться в Кэтмире. Но, как я узнаю, в этом мире есть масса других существ, о которых я ещё не знаю, и она определённо одна из них. — Добро пожаловать в Эфир, мисс Фостер, — шипит она, её буква «с» чрезвычайно преувеличена, когда она обходит меня по кругу, отчего волосы у меня на затылке встают дыбом. Я поворачиваюсь вместе с ней, всё внутри меня кричит, чтобы я не подставляла этой женщине спину. Холодная улыбка на её лице говорит мне, что её забавляет моё нежелание, но весь язык её тела кричит, что она не собирается долго с этим мириться. Даже до того, как она скажет: — Повернись, пожалуйста. — Снова с долгим звуком «с». Мне требуется вся моя сила, чтобы выполнить её приказ, но я справляюсь с этим. Затем почти всхлипывает от облегчения, когда она ослабляет карающие наручники. По крайней мере, до тех пор, пока я не почувствую два острых укола в запястье. Я начинаю отдергивать руку, но она останавливает меня. — Теперь вы принадлежите тюрьме, мисс Фостер. Ты делаешь то, что я говорю, и ничего больше. — Что ты со мной сделала? — спрашиваю я, боль в запястье становится не лучше, а хуже. — Убедилась, что теперь твои силы принадлежат нам. Ни больше, ни меньше. — Что это значит? — требую я, даже когда лезу внутрь себя, чтобы найти свою горгулью. Не потому, что я хочу измениться, а потому, что мне нужна уверенность. Нужно знать, что она всё ещё там. За исключением того, что она не… Я даже не могу найти платиновую нитку, не говоря уже о том, чтобы дотянуться до неё. Я быстро проверяю, есть ли у меня другие нити, и у меня немного кружится голова, когда я нахожу свою соединяющую нить, всё ещё мерцающую и красивую. Но моя нить с горгульей…исчезла. Паника охватывает меня, и я хочу закричать на неё, хочу умолять её рассказать мне, что она сделала. Но я уже знаю, что она мне не скажет — в конце концов, это тюрьма, и она не обязана мне ничего рассказывать. И это до того, как я почувствую, как что-то холодное обхватывает то же запястье, которое она уколола, прежде чем я почувствую, как плотно защёлкивается металлический браслет. — Теперь ты можешь повернуть назад, — говорит она. — И следуй за мной. Без «с» её слоги резкие, оборванные. Я делаю, как она говорит, потирая запястье, когда мы выходим из яркого света в тёмный коридор. Я все пытаюсь понять, что она со мной сделала, но браслет скрывает это. Что касается самого браслета, на нём есть странные гравировки, очень похожие на руны — на самом деле похожие на ту, которую мой дядя подарил мне сегодня утром. В центре браслета — прямо над уколами на моей коже, которые, наконец, начинают успокаиваться, — светящаяся красная точка. Я предполагаю, что красный свет как-то связан с исчезновением моей горгульи, и всё внутри меня хочет вцепиться в этот браслет. Чтобы оторвать его. Разорвать его на куски, что угодно, лишь бы вернуть свои силы. Я знаю, смешно так расстраиваться из—за того, что моя горгулья связана, особенно учитывая, что несколько месяцев назад я даже не знала о её существовании. И не то чтобы я не знала, что они собираются связать мои силы в тюрьме. Они должны это сделать, если хотят иметь хоть какую-то надежду на контроль над заключёнными. Но знать это и чувствовать — две совершенно разные вещи, и теперь, когда моя горгулья ушла, я чувствую себя такой опустошённой. Как будто огромная часть меня пропала, и я никогда больше её не найду. Умом я понимаю, что это неправда. Я знаю, что как только Хадсон, Флинт и я выберемся отсюда, моя горгулья вернётся…и все остальные нити тоже вернутся. Я просто должна держаться за это, просто должна помнить, что это не навсегда. Что всё будет хорошо. Конечно, это было бы легче запомнить, если бы мы просто не остановились перед кабинкой размером примерно пять на пять футов. Женщина придерживает открытую дверь и говорит: — Входите, пожалуйста. Я не хочу заходить внутрь, но у меня нет выбора. И не похоже, что борьба принесёт мне какую-то пользу. Поэтому я делаю глубокий вдох и притворяюсь, что я не совсем напугана мыслью о том, что меня заперли в маленькой прозрачной коробке. На секунду я думаю, что это может быть душ, что ужасно, хотя я знаю, что это происходит в обычных человеческих тюрьмах. Но у этого нет насадки для душа, и я надеюсь, что это хорошо, хотя я определённо не готова ставить на это… Я вхожу в дверь и стараюсь не вздрогнуть от звука того, как она закрывает — и запирает — её за мной. — Встань в центре комнаты, руки по бокам. И не двигайся. — Что это за место? — Я делаю, как она говорит, но продолжаю оглядываться по сторонам, надеясь найти хоть какой-то намёк на то, что должно произойти. — Я сказала не двигаться. Я застываю на месте. — Хорошо, но вы можете хотя бы сказать мне… — Закрой свой рот. Я сжимаю челюсть так быстро, что мои зубы стучат друг о друга. Кажется, как раз вовремя, потому что из ниоткуда поднимается сильный ветер. Он ударяет меня со всех сторон, делая почти невозможным для меня следовать её неоднократному предупреждению «не двигатся». Как раз в тот момент, когда я думаю, что меня вот-вот сдует, ветер стихает, и его место занимает огонь. — Не сходи с крестика, — приказывает женщина. Я делаю то, что она говорит, заставляя свои ноги оставаться на чёрном нарисованном крестике, даже когда бездымное пламя танцует по полу вне пределов моей досягаемости, прежде чем лизнуть стены до потолка. Это не похоже ни на один огонь, который я когда-либо видела раньше, отдельные языки пламени такие горячие, они горят синим, и я знаю, что один промах, одно неверное движение, и я в конечном итоге сгорю. Кажется, это длится вечно, пока я не начинаю бояться, что сгорю просто от жары в одной комнате. Но потом, внезапно, жар просто исчезает. — Следуй за мной, — снова инструктирует она, и я делаю это на дрожащих ногах. Я всё ещё хочу знать, что только что произошло со мной, но, честно говоря, я слишком боюсь спрашивать. Каждый раз, когда я открываю здесь рот, происходит что-то похуже. На следующей станции требуется сменить одежду — из милого сарафана, который я носила на выпускном, в чёрный комбинезон, который будет моей тюремной формой, пока мне наконец не удастся выбраться отсюда. Мой телефон и серьги сейчас забраны и положены в сумку вместе с моим платьем. Я жду, что она возьмет моё кольцо с обещанием, и моя грудь сжимается. Но она просто поворачивается ко мне и спрашивает: — Ты хочешь оставить кольцо себе? Я знаю, что мне не положено задавать вопросы, но я не могу остановить рвущиеся наружу слова. — Я могу оставить своё кольцо себе? Но я думала, никаких украшений? Она пристально смотрит на меня, и я думаю, что она не собирается отвечать, но потом она говорит: — Мы делаем исключения для колец обещаний, чтобы люди не сажали кого-то в тюрьму, чтобы отменить обещание. Эфир — это не пункт о личном побеге. Моё сердце колотится в груди, и я смотрю на кольцо, крутя его вокруг пальца. Я всё ещё не знаю, что Хадсон обещал мне. Хочу ли я сдержать его обещание? А что будет, когда мы сбежим и я вернусь к Джексону? Справедливо ли тогда сдерживать его обещание? Крути, крути, крути. — Выбирайте быстрее, мисс Фостер. Я делаю глубокий вдох и тянусь к кольцу…и не могу этого сделать. Убрать его сейчас было бы всё равно что отказаться от Хадсона. От нас. И я знаю, что в конце концов мне придётся это сделать, чтобы спасти Джексона, но я не могу сделать это сегодня. Я ещё не готова потерять его. — Я оставлю его себе.