Covet/Желание

— Мантикоры наполовину люди, наполовину львы, с орлиными крыльями и хвостом скорпиона, — тихо говорит мне Хадсон. — Это совершенно круто! — восклицаю я. — Я знаю, — ухмыляется Колдер, притворяясь, что полирует ногти о рубашку. — Мы лучшие. — Определённо самые скромные, — сухо вставляет Хадсон. Флинт издаёт сдавленный звук, но Колдер беззаботно машет рукой. — Всё в порядке. Я не верю в то, что нужно прятать свой свет под бушелем. Это, похоже, самый идеальный ответ на свете — по крайней мере, от этого великолепного существа, и, вероятно, поэтому я раскалываюсь в ту секунду, когда глаза Реми встречаются с моими. Он тоже смеётся, но Колдер просто взбивает её волосы и машет ими туда-сюда. — Так почему бы тебе не поднять какой-нибудь металлический пол, — предлагает Реми. — Устраивайся поудобнее и скажи мне, что заставило тебя позвать меня. — Ты имеешь в виду, что тебе будет неудобно, верно? — спрашивает Флинт, глядя на покрытый трещинами и вмятинами пол. Я тоже присматриваюсь, почти уверенная, что некоторые из этих трещин на самом деле…следы когтей? От этой мысли у меня сжимается желудок. Что здесь происходит такого, что кому-то пришлось бы сделать что-то подобное? И как нам не допустить, чтобы это случилось с нами? Реми усмехается. — Комфорт — это относительно после жизни в тюрьме. Но я думаю, ты скоро это поймёшь. — На самом деле, это то, на что мы надеялись, что ты сможешь нам помочь, — говорю я ему. — Мама Флинта — королева драконов, и она сказала нам найти тебя. Нам нужно найти кое-кого ещё в тюрьме, а затем сбежать, желательно как можно скорее. — Это правда? — спрашивает Реми, приподнимая брови. — Ты собираешься вытащить четверых из этого места, как будто это ничего не значит, а? — Он щёлкает, и с кончиков его пальцев срываются искры. Они повисают в воздухе между нами на мгновение или два, прежде чем медленно исчезнуть. — Да, таков план, — говорит ему Флинт. — Вы же знаете, что этим местом управляет нерушимое проклятие, верно? — Мы знаем, — говорю я. — Ну и что? — спрашивает он. — Ты думаешь, что ты можешь быть тем, кто действительно победит это? — Мы будем теми, кто победит, — говорит ему Хадсон, и на секунду его голос звучит так же высокомерно, как и у Колдер. И, как и в случае с ней, уверенность действует на него. Как будто действительно, действительно действует на него. Его голубые глаза сверкают, когда он прижимается к Реми, его тёмные волосы падают на лоб с тех пор, как ветер/огонь разрушили его обычный стиль. Кроме того, тюремный комбинезон, который выглядит на мне нелепо, на самом деле выглядит на нём чертовски хорошо, особенно с открытым воротником, оставляющим его очень привлекательное для поцелуев горло на виду, а также чертовски хорошо облегающим остальные мышцы верхней части тела. Я знаю, что мы в тюрьме, точно так же, как я знаю, что хуже этого ничего не бывает. Я также знаю, что если нам действительно удастся найти кузнеца, мы собираемся использовать его, чтобы найти Корону, победить Сайруса и разорвать наши брачные узы, чтобы спасти душу Джексона. Но прямо сейчас, прямо в этот самый момент, когда мой приятель обнимает меня за плечи и готовится развернуться и разобраться с колдуном и мантикорой, довольно трудно всё это вспомнить. Честно говоря, довольно трудно вспомнить что-либо, кроме этого. По какой-то причине, которую я не могу понять, вселенная сделала этого великолепного, сексуального, блестящего парня моей парой. Моим. Я стараюсь не привлекать к себе внимания, но что-то из того, что я чувствую, должно быть, отражается на моём лице, потому что Хадсон продолжает бросать на меня странные взгляды. И когда наши взгляды действительно встречаются на секунду или две, он неловко ёрзает и — я почти уверена — забывает, как дышать. Это всего лишь близость, говорю я себе. Только биология. Но когда Хадсон сардонически приподнимает бровь в ответ на Реми: — Никто не вырвется из этой тюрьмы, — внезапно оказывается, что он не единственный, кто корчится. — Так как же нам тогда выбраться отсюда? — спрашивает Флинт. — Потому что мы выходим. Я не знаю, смеётся ли Реми над нами или верит нам, но после того, как он изучает каждое из наших лиц по очереди, он говорит: — Сначала? Мы обмениваемся. — Что это значит? — спрашиваю я. — Ты думаешь, мы сможем купить себе выход из тюрьмы? — Дорогая. — Он смотрит на меня так, словно разочарована во мне. — Разве ты до сих пор не поняла, что всё можно купить по правильной цене? — Да, так что назови свою цену, — говорит ему Хадсон. — Мы достанем это для тебя. — Так, так. Разве ты не большой человек? — говорит Колдер, и я не могу сказать, одобряет ли она это или говорит с сарказмом. По крайней мере, до тех пор, пока она не оглянет Хадсона с головы до ног…и не оближет губы. Что просто…фантастично. По-видимому, мы должны отдать нашу судьбу в руки развратной амазонки и колдуна, который чувствует себя ужасно похожим на мошенника. Повезло, повезло нам. — Это не так просто, — говорит Реми, и я клянусь, что его акцент стал ещё сильнее. — Что это значит? — Хадсон отвечает. — Это значит, что тебе нужно замедлить свой бросок. Добраться туда, где вы могли бы вырваться из этого места, — это процесс, и не имеет значения, насколько вы нетерпеливы; некоторые вещи нельзя торопить. — Я понимаю это, — возражает Хадсон. — Но есть ли какой-нибудь способ, которым мы могли бы немного ускорить это? Реми качает головой, как будто ему жаль Хадсона. — Теперь ты в Н’Аулинсе, малыш. Здесь всё не так устроено. Тюрьма для паранормальных существ находится в Новом Орлеане. Всё в этом предложении имеет полный смысл. — Так как же именно они работают, тогда? — Хадсон смотрит на него так, словно прикидывает, какого размера ведро ему понадобится для Реми, если он решит пойти на полное кровопускание своей задницы. — Хорошо и медленно. Как и всё самое лучшее в жизни, — отвечает он, даже когда посылает мне дерзкое маленькое подмигивание. — Они не зря называют это большим лёгким делом. Флинт разражается смехом, который он поспешно превращает в кашель, когда Хадсон поворачивается и смотрит на него прищуренными глазами. — Прости, — бормочет он. Хадсон вздыхает и трёт глаза, как будто у него самая большая в мире головная боль…что, честно говоря, кажется справедливым. Реми — это…очень много. — Так что нам нужно сделать? — спрашиваю я, надеясь дать ему шанс перегруппироваться. — Я ждал этого момента со дня своего рождения, — отвечает Реми. — Итак, первое, что тебе нужно сделать? Послушать меня. — Ты помнишь день, когда родился? — спрашиваю я, и это, по общему признанию, самый глупый из вопросов, вертящихся у меня в голове. Но это то, что каким-то образом выходит наружу, отчасти потому, что это кажется нелепым, а отчасти, я думаю, потому, что паранормальный мир достаточно причудлив, чтобы это действительно могло быть, особенно учитывая, что в настоящее время я сижу с драконом, вампиром, колдуном и мантикорой. Всё возможно. Реми отвечает не сразу, и через несколько секунд я решаю, что он вообще не собирается отвечать. Но потом он говорит: — Когда ты рождаешься в тюрьме, ты, как правило, помнишь это. — Ты здесь родился? — спрашивает Флинт. — Это… — Что это такое, — заканчивает Реми с предупреждающим взглядом. Очевидно, что он не хочет от нас никакого сочувствия, но это кажется невозможным, когда моё сердце разрывается из-за него. Тем не менее, я прочищаю горло, пытаясь говорить нормально и не задыхаясь. — Так ты никогда не был за пределами этих стен? — Всё не так уж плохо, — пожимает он плечами. — Как только вы узнаете, как работает тюрьма, у вас всё будет хорошо. Не то чтобы мне чего-то не хватало. Кроме свободы. И свежего воздух. И выбора того, что делать с любой и каждой частью его жизни. Он прав. Всё не так уж плохо. Это ужасно. Особенно когда я думаю о том, что он ничего не сделал, чтобы попасть сюда. Он провёл всю свою жизнь, запертый в этой тюрьме просто за то, что родился преступником. На самом деле, это просто ужасно. — Я… — я замолкаю, не зная, что сказать. Но Реми только качает головой. — Пожалуйста, не говори мне, что ты сожалеешь. — Это трудно не делать, — отвечаю я. — Этого не должно быть. Не для тебя. Я не понимаю. — Почему нет? — Потому что, дорогая. Ты — единственное, ради чего я жил последние пару лет. И услышать, как ты говоришь, что сожалеешь об этом, просто разбило бы мне сердце.