Covet/Желание

Вопрос повисает в воздухе, кажется, целую вечность после того, как Реми задаёт его, пока это всё, о чём я могу думать. Всё, о чём любой из нас может думать. Флинт двигается первым. Он встаёт и начинает расхаживать, выражение его лица говорит всем, что он уже в тёмном месте. Хадсон никак не реагирует. Его лицо остаётся пустым, и он даже не шевелит ни единым мускулом. Но я держу его за руку и чувствую, как он дрожит. Я пытаюсь поймать его взгляд, но он смотрит прямо перед собой, и я знаю, что он снова и снова вспоминает те последние дни и недели в Кэтмире, прежде чем Джексон убил его. Я знаю, что в то время он думал, что поступает правильно, но я также знаю, как сильно его ошибки ранили его сейчас, оглядываясь назад. Мысль о том, что они будут соваться ему в лицо всю ночь — каждую ночь — кажется за гранью жестокости. — Что, если ты не хочешь играть? — резко спрашиваю я. — Что, если ты не хочешь рисковать оказаться в Камере? — Тюрьма не совсем жестока, — отвечает Реми. — Вы просто не включаете себя в спин. Ты остаёшься точно там, где ты есть. Вам может потребоваться шесть месяцев, чтобы добраться до Ямы. Или вы можете взять год. Или ты можешь ждать целую вечность. Но если ты не искупишь свою вину в зале… — Тогда у тебя никогда не будет шанса уйти, — вставляю я за него. — Вот именно. — Фанатский, чёрт, вкус, — рычит Флинт с того места, где он всё ещё расхаживает, не показывая никаких признаков того, чтобы успокоиться или сесть. — Итак, мы уже знаем, что у нас недостаточно цветков, чтобы вытащить всех нас отсюда, и мы в шести днях от того, чтобы добраться до кузнеца, — говорю я, отмечая информацию, которой мы располагаем, в попытке составить план — и избежать моего собственного стресса по поводу моих собственных «преступлений». Возможно, я не использовала свой разум, чтобы заставлять людей убивать себя, но не противостояла Джексону сильнее из-за Неубиваемого Зверя, а затем убила Зевьера — это не то, о чём мне даже нравится думать, не говоря уже о том, чтобы переживать снова, снова и снова. Но если мы сделаем это, мне придётся пережить это заново. Пока тюрьма не решит, что я достаточно искупила свою вину, и не отпустит меня…или пока мы всё равно не найдём способ сбежать. Как сказал Флинт. Фанатский, чёрт, вкус. — Из любопытства, — говорю я, прокручивая в голове всё, что рассказали мне Реми и Колдер. — Какова вероятность того, что мы попадём в Яму через шесть дней, и тюрьма решит, что мы достаточно искупили свою вину, и просто отпустит нас? — Ноль, — отвечают они оба одновременно. — Серьёзно? — спрашиваю я. — Даже если мы будем получать комнату каждую ночь? Всё ещё нет никакой возможности, чтобы тюрьма выпустила нас? — Мы не будем получать комнату каждую ночь, — говорит мне Реми. — Такого никогда не бывает. Я слышал, как один охранник однажды сказал, что раньше всем приходилось выбирать Камеру или паузу. Но за прошедшие столетия тюрьма стала переполненной, так что теперь мы спорим, кому достанется Камера каждую ночь. И я не знаю, в этом ли дело, или просто в том, как была построена эта грёбаная тюрьма, но искупление — это шутка. За семнадцать лет я ни разу не видел, чтобы кого-нибудь реабилитировали с помощью пыток. Это пугающая мысль, и я могу сказать, что все позволяют этим словам впитаться. В конце концов Колдер нарушает молчание. — Кроме того, если бы мы в конечном итоге получали комнату каждую ночь… Никто не может противостоять тому, что Камера делает снова и снова, и снова, особенно если они находятся так близко друг к другу. — Значит, мы не получим её шесть раз, — говорю я, стараясь казаться оптимистично. — Мы можем сделать это два или три раза, верно? — Одного раза достаточно на всю жизнь, — говорит мне Колдер, и её голос уже звучит…пусто. Как будто она тоже находится в тёмном месте, и она просто пытается понять, как пройти через это. — Но я думала, Реми сказал, что вы двое совершаете это раз в месяц? — спрашиваю я. — Мы знаем, — соглашается Реми и подмигивает Колдер. — Конечно, Колдер особенно любит лак для ногтей. Я хочу спросить, нюхает ли она его, потому что кто добровольно предпочтёт пытку? Но затем мой желудок начинает сжиматься, когда на ум приходит другая причина. Неужели то, что происходит во время «паузы», ещё хуже, чем в Камере? Моя тревога переходит в овердрайв. Паника поднимается во мне, и я наклоняюсь, начинаю снимать обувь, но потом понимаю, что единственное, что мне нужно чувствовать, — это холодный, гладкий металл, который никак не успокоит меня. Я не могу вдохнуть в лёгкие, не могу думать. Я пытаюсь назвать вещи в комнате, чтобы заземлиться, но здесь ничего нет — и сама комната построена так, чтобы заставить меня чертовски волноваться. Я хватаюсь за покрывало, сминаю его в руках и пытаюсь сосредоточиться на ощущении волокон. Но они тонкие и снова только усиливают то, где мы находимся. Я начинаю считать в обратном порядке, когда моё сердце чувствует, что вот-вот взорвётся, но тут появляется Хадсон. Позволяя мне почувствовать силу в его руке, почувствовать, как наши пальцы соприкасаются друг с другом, позволяя мне заземлиться. Пару минут тяжело, но он, кажется, инстинктивно знает, что нужно сделать, чтобы я почувствовала себя лучше. Он не давит на меня, не пытается заговорить, ничего не делает, только находится рядом со мной. И в конце концов я снова могу дышать. — Мне жаль, — говорю я ему, когда наконец чувствую себя нормально — или настолько нормально, насколько я могу чувствовать себя в этой ситуации. Его смех мрачен и больно слушать. — Не извиняйся передо мной. Не за это. Ни за что. — Он качает головой, его челюсти двигаются. — Я не могу поверить, что я сделал это с тобой. — Ты не делал этого со мной, — яростно шепчу я. — Я решила пойти. У нас есть план… — Ты решила пойти, потому что альтернатива была такой же плохой. Это не выбор! — Не делай этого, Хадсон. Мы были в этом вместе с самого начала — не меняй этого сейчас. И не отнимай у меня это. Я принимаю решения за свою жизнь, а не за тебя. Ни за кого другого. Сначала он не отвечает. Но потом он хватает меня и притягивает к себе, пока наши тела не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. — Я не хочу, чтобы ты больше страдала из-за меня, — шепчет он. — Я не могу… — Он замолкает, горло сжимается. — И я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, — отстреливаюсь я. — Я не хочу, чтобы кто-то в этой комнате страдал. Но мы в этом деле вместе, верно? — Я оглядываюсь на всех остальных, которые старательно пытаются не слушать…и терпят неудачу. — Мы в этом замешаны вместе, верно? — Я повторяю. — Что бы ни случилось, мы найдём кузнеца и как-нибудь выберемся из этой тюрьмы. Я клянусь в этом. Я поворачиваюсь к Реми. — Ты видишь будущее, так скажи мне, что ты видишь? Ты используешь цветок, чтобы выбраться, но что делают остальные из нас? — Я не знаю, — признаётся он. — Что значит, ты не знаешь? — требует Флинт. Его зелёные глаза жутко вращаются, но потом он качает головой, и они возвращаются в нормальное состояние. — Это значит, что всё, что я знаю, это то, что я использую цветок. Так что либо ты даёшь его мне в пользование, либо я убиваю тебя и забираю его, либо ты находишь другой выход. -Ну, это чертовски много, — рычит Хадсон, выглядя так, словно снова хочет разорвать его на куски. — Я не могу видеть будущее, пока оно не решено, — отвечает Реми. — И прямо сейчас то, что с тобой происходит, полностью висит в воздухе.