Covet/Желание

— В Яме? — Я смотрю на Хадсона и Флинта, но они оба кажутся такими же потерянными, как и я. — Что это такое? Реми приподнимает бровь. — Вы когда-нибудь читали Ад’Данте? Я думаю, что он черпал вдохновение в этом месте, потому что кому-то понравилась эта идея. — Я нет. — Я да, — мрачно говорит Хадсон, и его рука снова обнимает меня за талию. — И я искренне предпочёл бы не быть замороженным во льду…или в чём-то ещё. Я понятия не имею, о чём он говорит, но я полностью готова согласиться с этим. Колдер встаёт и ставит свой поднос обратно в дыру в полу, и мы все делаем то же самое. Я оглядываю камеру, гадая, не придётся ли нам в следующий раз мочиться в другую дыру. Колдер, должно быть, уловила выражение моего лица и догадалась, о чём я думаю, потому что она улыбается и говорит: — Ванная в другом конце, в тени, скрытой за стеной. Я говорю ей спасибо и оставляю эту информацию на потом. Реми подходит к трубе, в которую мы упали, и тянет за цепочку, прикреплённую к её концу. Он просовывает его через шкив, прикреплённый к потолку, и медленно, медленно, медленно кровати начинают съезжать со стен в двенадцати, двух, четырёх, шести и восьми положениях на часах. — На случай, если ты не захочешь спать на полу, — говорит он и подмигивает мне. — Та кровать напротив трубы — моя. Колдер спит в той, что справа от неё. — О, слава Богу, — шепчу я, опускаясь на кровать рядом с Колдер. Хадсон садится рядом со мной, что оставляет последнюю в круге для Флинта, но пока он садится на мой конец. — Но мы должны позвать кузнеца, — говорит Флинт, и я знаю, что он думает о том, что Лука — первенец в Кэтмире и что это может означать, если Сайрус добьётся своего. — В противном случае всё это напрасно. — Ты прав, — соглашаюсь я, прежде чем повернуться к Реми и Колдер. Мы ни за что не останемся в этой тюрьме. И мы ни в коем случае не оставим Джексона без присмотра или Кэтмир уязвимыми для планов Сайруса. — Так как же нам это сделать? Реми и Колдер обмениваются взглядом, более серьёзным, чем всё, что я видела у них обоих. — Мы пробежим перчатку и доберёмся до Ямы, — говорят они оба в унисон. — Почему именно они держат его в Яме? — спрашиваю я, решив пока полностью проигнорировать комментарий о перчатке. — Я думала, что он был здесь как политический заключённый, а не потому, что он был настоящим преступником. — Он в Яме не потому, что он плохой парень. Он в Яме, потому что там находится кузница. — В кузнице? — спрашивает Хадсон. — Он всё ещё кузнец? — Он лучший кузнец в мире, — говорит Колдер, когда она начинает расплетать косу, которую только что заплела. — Ты думаешь, они оставили бы его сидеть в камере весь день? — Он делает браслеты, — говорит Реми, кивая на наши запястья. — Вот почему они так эффективны. — И вот почему ты сказал, что он здесь любимчик, — говорит Хадсон. — Он полезен, а это значит, что они не захотят его отпускать. — Да, ну, я говорю, что это их проблема. Вы видели жену этого бедняги и что это с ней сделало? — Я сосредотачиваюсь на Реми и делаю глубокий вдох. — Так что это за перчатка? И сколько времени это займёт? Он моргает на меня своими глазами, которые видят слишком много. — Я должен сказать, дорогая, мне действительно нравится твоё отношение к тому, чтобы делать дерьмо. Это освежает. — Я рада это слышать. А теперь, мы действительно можем попытаться покончить с этим дерьмом? — Во что бы то ни стало. — Он лезет в ящик под кроватью и достаёт маленький блокнот и ручку. Он делает пару быстрых рисунков, затем подходит и садится рядом со мной на кровать. Когда он слева от меня, а Флинт справа, мне тесно, поэтому я расправляю плечи, чтобы дать нам всем немного больше места на моей крошечной кровати. Хадсон садится на кровать Реми прямо напротив меня и показывает колдуну маленький клык. Я почти уверена, что это из—за меня — быстрое напоминание о том, чья я пара, — и я ничего не могу с собой поделать: я хихикаю, потому что всё это так нелепо. Что заставляет Хадсона застенчиво улыбнуться мне на секунду, прежде чем снова уставиться на Реми. Это обычное поведение пещерного человека, и это меня ни в малейшей степени не беспокоит. Я имею в виду, что несколько мгновений назад, когда Колдер облизывала губы, мне тоже пришлось её предостеречь. Оказывается, мы довольно собственническая пара. — Так это наш тюремный блок, верно? — говорит он, указывая на грубую цепочку клеток, которую он нарисовал. — И это прямо здесь то, что они любят называть Камерой. — Он указывает на овал, который нарисовал прямо между двумя концами цепочки. — И что делает Камера? — спрашивает Флинт. — Заставляет тебя желать, чтобы ты никогда не рождался. — Колдер сейчас растянулась на своей кровати, коса исчезла, а волосы развеваются вокруг её головы, как корона. Тот факт, что её тон настолько мягкий, что она могла бы говорить об обеде, или о погоде, или о миллионе других тем, только делает то, что она сказала, звучащим хуже и резонирующим больше. — Не могла бы ты, может быть, быть немного более конкретной? — спрашивает Флинт, и он выглядит очень взволнованным. Не то чтобы я его виню. Я почти уверена, что тоже выгляжу взволнованной. Лицо Хадсона, ставшее совершенно пустым, говорит о том, что он тоже испытывает стресс. — Камера была построена в целях реабилитации, — рассказывает нам Реми. — Реабилитация, как в обучении ремеслу? — спрашиваю я. — Или как в испанской инквизиции? Реми на секунду задумывается. — Я бы сказал, немного более болезненно, чем испанская инквизиция. — Под «немного» он имеет в виду гораздо более болезненное, — переводит Колдер. — Вот гораздо больнее. — И мы должны войти в Камеру, чтобы добраться до Ямы? — спрашиваю я, и мой желудок теперь дико сжимается. Колдер вздыхает. — Это потому, что тюрьма — это судья, присяжные и палач. Я уверена, вы знаете, как трудно провести настоящий суд в паранормальном мире — люди используют магию, чтобы обмануть систему, или используют свою силу, чтобы свергнуть Суд. Всякое такое. Итак, эта тюрьма была построена с нерушимым проклятием — никто здесь не мог играть в систему. И как только ты войдёшь, единственный выход — доказать, что ты реабилитирован. Реми смеётся, но в этом смехе нет веселья. — Конечно, это означает, что сама тюрьма будет судить, когда вы будете реабилитированы. Она обеспечивает ваше наказание постепенно через Камеру, и когда она думает, что вы достаточно искупили свою вину, то решает отпустить вас. Колдер кивает Реми. — И если вам не повезло родиться внутри, что ж, рождение, по—видимому, является вашим преступлением — и нет никакого способа искупить этот грех. Я ахаю и смотрю на Реми. Неудивительно, что он так уверен, что цветок — его единственный выход. — Тюрьма решает, — говорит Хадсон с совершенно пустым лицом. — А кто управляет тюрьмой? — В этом-то и загвоздка, — говорит Реми. — Никто не знает. Предположительно, тюрьмой управляет древняя магия. Она принимает свои собственные решения, делает своё дело, и поскольку у неё нет человеческих эмоций или побуждений, её нельзя подкупить, разозлить или что-то в этом роде. Хотя у меня есть свои подозрения. — Моя мама сказала что-то, когда меня арестовывали, об искуплении, — рассказывает нам Флинт. — Я не знал, что она имела в виду, но она, должно быть, говорила мне идти в комнату. — Она не могла знать, о чём говорила, — говорит Колдер. — Никто не пожелал бы такого тому, о ком он заботится. — И всё же ты делаешь это каждый месяц только для того, чтобы я мог добраться до Ямы, — улыбается ей Реми. Впервые с тех пор, как мы её встретили, Колдер кажется немного взволнованной. Но она быстро приходит в себя. — Ну, мне всё равно нужно сходить за лаком для ногтей. Красота имеет свои издержки. Флинт переводит взгляд со своих ногтей на Реми, потом на меня, и я пожимаю плечами. Я была бы последним человеком, который прошёл бы через небольшую лёгкую пытку ради нового цвета лака для ногтей. — Так как же нам попасть в Камеру? — спрашиваю я, испуганная, но в то же время решительная. Нам нужно добраться до кузнеца, а потом нам нужно убираться отсюда к чёртовой матери. Если Камера — это способ сделать это, тогда запишите меня. — И сколько времени требуется, чтобы добраться от того места, где мы находимся, до Ямы? — Ты знаешь, Колдер? — спрашивает Реми. — Я не могу вспомнить, в какой части цикла мы находимся. Я думаю, у нас осталось шесть или семь дней… — Шесть, — говорит Колдер, и теперь она сидит, красит ногти на ногах в чёрный цвет. Я понятия не имею, откуда она взяла лак, но должна сказать, что у неё это очень, очень хорошо получается. — Значит, через шесть дней мы будем в Яме? — спрашивает Хадсон. — Если ты решишь рисковать комнатой каждую ночь. — Что значит «рисковать?» — спрашивает Флинт, и он тоже наблюдает, как Колдер красит ногти. — Это похоже на игру в русскую рулетку, — объясняет Реми, вставая и направляясь обратно к своей кровати, когда Хадсон подходит ко мне, — и патронник — это пуля. Если мы решим, что хотим играть, в тот же вечер мы присоединимся к ротации. Мы можем приземлиться в Камере, а может и нет. Если мы этого не сделаем, мы всё равно снизим уровень и хорошо выспимся ночью, а затем снова сыграем на следующий день. Если мы всё—таки попадём в него, мы пройдём через ад, а затем — если мы готовы к этому — мы снова сыграем на следующий день. Шесть дней на свободе означают шесть оборотов Камеры, шесть возможных ночей пыток, но затем мы прибудем в Яму. — Мы будем готовы к этому, — заверяет его Хадсон. — Насколько сильно они могли причинить нам вред за одну ночь? — О, она не физическая, — говорит Колдер. — Камера никогда не повредит и волоску на твоей голове. Но к концу ты будешь молить о пощаде. — Она убирает лак с ногтей, подтягивает колени к груди и немного раскачивается. — Что она делает — спрашиваю я, в ужасе ожидая услышать ответ. — Она заставляет тебя сталкиваться с худшими вещами, которые ты когда-либо совершала, снова, снова и снова, пока не убедишься, что ты искупил их все. Дни, недели, годы. — Лицо Реми мрачно. — Люди сходят от этого с ума — иногда в первую ночь, иногда через несколько месяцев. Это просто зависит от человека. — И преступления, — напоминает ему Колдер. — И преступления — соглашается Реми. — Так что, я думаю, вы должны спросить самих себя. Что самое худшее, что вы когда-либо делали?