Covet/Желание

Реми тянется к моей руке. — Что теперь будет? — спрашиваю я, но получаю ответ ещё до того, как Реми произносит хоть слово. Напротив меня глаза Хадсона закатываются, и он падает на землю. Я кричу, затем легко вырываюсь из объятий Реми и делаю безумный бросок через камеру. — Боже мой, Хадсон! Хадсон! — Я поворачиваюсь к Реми, начинаю спрашивать, что, чёрт возьми, происходит. И осознаю, что Колдер и Флинт тоже вырубились на земле. У меня кровь стынет в жилах. — Это то, что делает Камера? — шепчу я. — Да, это так, — он пожимает плечами. — Впрочем, не беспокойся. С ними всё в порядке. — Они отключились. Насколько они могут быть в порядке? — Я проверяю пульс Хадсона, чтобы быть уверенной. — Лучше спать, чем бодрствовать. — Он возвращается к цепи и снова снимает кровати со стены. — Никому не нужно быть в сознании, когда переживаешь то, что с ними происходит прямо сейчас. — Это действительно так плохо? — спрашиваю я, проводя рукой по лицу Хадсона, прежде чем двинуться дальше, чтобы проверить Флинта, а затем Колдер. Реми прав. Они нормально дышат. — Хуже, — отвечает он, даже когда поднимает Колдер и несёт её к кровати. — Что мы можем сделать, чтобы помочь им? — Ничего не остаётся, кроме как ждать, — отвечает он, даже когда засовывает Колдер под её простыню и одеяло. — Камера отпустит их…когда всё будет готово. Я молча наблюдаю, как он несёт сначала Хадсона, а затем и Флинта к их кроватям, и всё это даже не вспотев. Как только все трое устроились — и я проверила во второй раз, чтобы убедиться, что с ними действительно всё в порядке, — я задаю Реми вопрос, который не давал мне покоя с той минуты, как я поняла, что происходит со всеми остальными. — Я не понимаю, — говорю я, когда он вытягивается на кровати с потрёпанной книгой в руке. — Почему Камера не приняла меня? — Я думаю о том, как Хадсон, Флинт и Колдер страдают Бог знает от чего, и вот я здесь, тусуюсь и чувствую себя просто прекрасно, когда чувство вины захлёстывает меня. Это неправильно. — Почему Колдер? Или Флинт? Или… — Хадсон? — Реми приподнимает бровь. — Это тот, о ком ты действительно хочешь знать, верно? — У него были трудные времена, — говорю я ему. — С чем ему придется столкнуться… ” — Он столкнётся или не столкнётся. Никто из нас ничего не может с этим поделать. — Но да, — говорю я ему. — Очевидно, что да. Каким-то образом Камера пропустила меня, так что, может быть, однажды ночью она сможет пропустить их. — Это не обошло тебя стороной. Я не пускал тебя. Мои глаза расширяются от шока. — Если ты можешь не пускать людей, то почему не пускаешь остальных? — В том-то и дело, — говорит мне Реми, качая головой. — Я не могу никого больше не впускать. Только тебя. — Что значит «не могу»? Почему бы и нет? — Ты ведь не думаешь, что я раньше не пытался впускать Колдер? Каждый раз. Это не работает. Но в ту минуту, когда мы встретились, я знал, что не допущу тебя, просто прикоснувшись к твоей руке. Я не знаю почему — я просто увидел это, поэтому сделал так, когда пришло время. — Почему ты ничего не сказал до того, как мы вошли в Камеру? — Казалось, нет смысла расстраивать кого-то ещё из-за того, что я уже знал, что мы получим комнату сегодня вечером. — Он пожимает плечами. — И прежде чем ты спросишь снова, я понятия не имею, как я могу не пустить тебя, но больше никого. В тебе есть что-то такое, что позволяет моей ограниченной магии работать. То, что он говорит, имеет ужасный смысл. Наверное, это моя горгулья. Она скрыта под слоями металла, но она всё ещё часть меня. И единственное, в чём она очень хороша, — это направлять магию. Что нисколько не заставляет меня чувствовать себя менее виноватой. Хадсон так боялся этой комнаты. Он никогда не говорил мне ни слова, никогда не показывал ничего, кроме той дрожи, которую не мог скрыть. Но я знаю, что он боялся, знаю, что он не мог смириться с мыслью о том, что он сделал в своём прошлом. Должно быть, Реми может сделать что-то ещё, но его лицо закрыто. Теперь я больше ничего от него не добьюсь. Но это не значит, что я не смогу попробовать ещё раз позже…и, возможно, убедить его дать Хадсону большую попытку, если мы когда-нибудь снова попадём в Камеру. Дело не в том, что я жажду ещё одного поворота в том, что делает это с двумя самыми сильными парнями, которых я знаю. Если всё пойдёт так, как я очень, очень надеюсь, мы никогда больше не попадём в Камеру. Но если мы это сделаем…если мы это сделаем, будет справедливо, если я пройду через ад. Я устраиваюсь на своей кровати и просто смотрю на Хадсона рядом со мной, готовая пойти к нему, если я ему понадоблюсь. Не знаю, как долго я сижу и наблюдаю за ним. Я так же понятия не имею, сколько сейчас времени — они забрали у меня телефон, и не похоже, что у них здесь есть часы, кроме этих ужасных светящихся точек на стене, которые отсчитывают каждый час, — но я умираю от желания узнать, сколько ещё это будет продолжаться. Такое чувство, что я целую вечность ждала, когда они трое проснутся. Но все двенадцать ламп всё ещё горят, а это значит, что это не продолжалось и часа. — Как долго ещё? — Я спрашиваю Реми, потому что, если это продлится всю ночь, мне нужно подготовиться к этому. Он бросает взгляд на лампочки на стене, затем пожимает плечами. — Обычно это занимает около полутора часов, так что, может быть, ещё час. — Полтора часа, — повторяю я с облегчением. — Это не так уж плохо. Реми фыркает. — Может быть, не для тебя, дорогая, а для них? — Он качает головой. — Это похоже на сон. Ты знаешь, что когда тебе снится действительно сложный сон, десятиминутный сон может показаться восьмичасовым сном? Вот каково им сейчас там, внутри. Это дерьмо нападает на них со всех сторон, и им кажется, что проходят часы. — Я действительно начинаю ненавидеть это место, — говорю я ему, сжимая руки по бокам. — И ты даже не пробыла здесь двадцать четыре часа. Подумай о том, что чувствуют остальные из нас. — Мне любопытно. Если ты всю свою жизнь провёл в тюрьме, почему у тебя каджунский акцент, как у уроженца Нового Орлеана? — Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Он скрестил одну ногу в колене, к ней прислонена книга, пока он лежит. — Ты действительно никогда не выходил из дома? Сначала он не отвечает, но в конце концов вздыхает и признаётся: — Тюремные охранники и существа в Яме вырастили меня. Большинство из них от Н’Аулинса, так что я просто подобрал их. — Я даже представить себе не могу. Я… Теперь очередь Хадсона кричать снова и снова. Это жутко, потому что на самом деле он вообще не издаёт много шума. Хотя его рот полностью открыт, широко растянут, единственное, что выходит, — это мучительный шепот, такой ужасный, что меня пробирает до костей. Тогда я иду к нему. Я не могу не пойти к нему, когда он так говорит, так выглядит. Он всё ещё спит, всё ещё совершенно не в себе, но когда я провожу пальцами по его волосам, он хватает меня за руку и держит её в течение долгих секунд, крича, крича и крича. Что-то во мне ломается, когда я вижу его таким, и я опускаюсь на колени, даже когда поднимаю другую руку, чтобы обхватить его щёку, провести по волосам, потереться о его руку, плечо и спину. В конце концов, крики прекращаются, но его хватка на моей руке не прекращается. Поэтому я всё время остаюсь с ним, наблюдая за каждой вспышкой ужаса на его лице. Ощущая каждое подёргивание его тела, слыша каждый беззвучный крик и мольбу. Это самые долгие девяносто минут в моей жизни, и это говорит тот, кто был привязан к алтарю человеческих жертвоприношений в ожидании смерти. Но быть здесь, быть свидетелем боли и стыда Хадсона, Флинта и Колдер — это, безусловно, худшее, что я когда-либо испытывала. И всё, что я делаю, — это наблюдаю. Я не могу себе представить, каково это для них. Хадсон снова хнычет, и я наклоняюсь к нему, шепчу, что я здесь, что всё будет хорошо, но я не знаю, правда ли это. Я бы приняла его боль, если бы могла, прошла через то, как Зевьер умирал миллион раз, если бы это означало избавить Хадсона от этого. Но я не могу, поэтому я делаю единственное, что могу сделать прямо сейчас — сижу здесь, держась за него, и молюсь, чтобы это поскорее закончилось. В конце концов красные огоньки возвращаются в нормальное состояние. Точки на стене снова стали зелёными. И ресницы Хадсона наконец-то распахиваются. Я никогда в жизни не испытывала большего облегчения, когда видела, как кто-то просыпается. По крайней мере, до тех пор, пока он не посмотрит на меня и не прошепчет: — Я не заслуживаю того, чтобы когда-либо уходить.