Covet/Желание

— О, Хадсон. — Я тянусь к нему, но он отворачивается, сворачивается в клубок, как будто пытается защититься. От чего? Я удивляюсь. ОТ команты…или от меня? Не имеет никакого смысла, что это буду я, но каждый раз, когда я пытаюсь прикоснуться к нему, он слегка вздрагивает, как будто не может этого вынести. Что в конечном итоге выводит меня из себя, потому что это определённо не проблема, с которой мы с Хадсоном обычно сталкиваемся. Обычно он не может дождаться, когда я прикоснусь к нему. Теперь он дрожит, всё его тело дрожит, как будто он замерзает. Я хочу подойти к нему, хочу обнять его, пока он не согреется — ещё одна проблема, которой у него обычно нет, — но я боюсь того, что произойдет, если я попытаюсь прикоснуться к нему. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться к нему, он отшатывается. Но он так сильно дрожит, что я не могу просто ничего не делать — особенно когда у него начинают стучать зубы. Не зная, что ещё делать, я возвращаюсь к своей кровати и снимаю с неё тонкое одеяло. Это немного, но всё же лучше, чем ничего. Я кладу его поверх Хадсона, поверх простыни и одеяла, которые он уже накинул на себя. Меня так и подмывает завернуться в него, но я сдерживаюсь. Он уже так напуган, что я не хочу делать ничего, что могло бы сделать хуже. Мой желудок скручивается и переворачивается, как будто мы всё ещё кружимся, и на секунду мне кажется, что меня сейчас стошнит. Я делаю пару глубоких вдохов, вдыхая через нос, чтобы крепко сжать челюсти, борясь с тошнотой, поднимающейся глубоко внутри меня. Но когда Флинт издаёт низкий крик и дёргается так сильно, что падает на пол рядом со своей кроватью, я знаю, что проиграю бой. Я бегу в ванную и выблевываю всё, что у меня в животе, затем также справляюсь с несколькими раундами сухих позывов. Я знаю, что Реми сказал, что Камера была плохой — и он, и Колдер оба говорили, — но я не ожидала ничего подобного. Не тогда, когда Хадсон и Флинт оба доказали, что они более чем счастливы отправиться в ад, если им придётся, — и выйти с другой стороны, шутя. Чтобы они так себя вели? Ещё одна волна тошноты накатывает на меня. Когда всё наконец заканчивается, я заставляю себя встать. Заставляю себя почистить зубы одной из новеньких зубных щеток, которые появились в дыре вместе с нашим ужином. Заставляю себя ополоснуть лицо и делаю несколько глубоких вдохов, чтобы попытаться успокоиться. Здесь нет зеркала, но мне оно и не нужно, чтобы знать, как я сейчас выгляжу. Вялые волосы, пепельная кожа, широко раскрытые глаза, похожие на синяки. Я чувствую себя так, словно меня переехало стадо взбесившихся слонов, за которыми следуют полдюжины городских автобусов и один или два восемнадцатиколёсника. И мне даже не нужно было заходить в Камеру. Я возвращаюсь через дверь ванной, когда всё, чего я действительно хочу, это спрятаться здесь навсегда и подойти к Флинту, который уже проснулся, но всё ещё лежит на земле, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Я борюсь и помогаю ему вернуться в постель, несмотря на то, что он тоже отшатывается от меня. И то, как он смотрит на меня полными ужаса глазами. После того, как о Флинте позаботились, я бросаю взгляд на Колдер и понимаю, что Реми, должно быть, позаботился о ней, когда я была в ванной. Она тоже укрыта одеялом, и хотя она не свернулась калачиком, как Хадсон и Флинт, её кулаки сжаты, а рот открыт в беззвучном крике. Я возвращаюсь, чтобы проверить Хадсона. В отличие от Флинта и Колдер, он всё ещё не спит. Что ещё хуже, он прижимается спиной к изголовью кровати, когда видит, что я иду к нему, — как будто он не может уйти от меня достаточно далеко. Это больно, но я понятия не имею, что он перенёс в Камере. Я не имею права осуждать — или обижаться — на то, что он не хочет иметь со мной ничего общего. Или, более того, он, кажется, боится меня. Некоторое время я стою у края его кровати, пытаясь решить, что делать. Он выглядит так, как будто ему нужно утешение — больше утешения, чем я думаю, что возможно дать, — но он также ясно дал понять, что не хочет, чтобы это утешение исходило от меня. В конце концов я возвращаюсь к своей кровати и сажусь в её центре. Затем я подтягиваю колени к груди и готовлюсь к бесконечной ночи. Вскоре Колдер издаёт гортанный крик, а Флинт переворачивается и прижимает трясущиеся руки к ушам. — Это происходит снова? — спрашиваю я Реми, и даже я слышу страх в своём голосе. Но Реми качает головой. — Обычно это происходит так. Колдер может спать до десяти часов после того, как она побывала в Камере. — Десять часов? — спрашиваю я в ужасе. Я не могу больше десяти часов терпеть невозможность достучаться до Хадсона, не могу поговорить с ним, увидеть его глаза, убедиться, что с ним всё в порядке. — Считай это благословением. Кошмары длятся всего несколько минут, а потом они снова утихнут. Я надеюсь, что он прав, но то, как они ворочатся и ворочатся, заставляет теорию звучать довольно надуманно. — Это ужасно. Реми пожимает плечами. — Это то, что есть. Его голос звучит бессердечно, когда он возвращается к чтению книги, которую, должно быть, вытащил из ящика своей кровати, но затем я понимаю сразу две вещи. Во-первых, ему пришлось пройти через это бог знает сколько раз с Колдер, и единственный способ для него выжить, не потеряв её, — это установить некоторую дистанцию между ним и процессом. А второе? Книга, которую он «читает», перевёрнута сверху вниз, а это значит, что он далеко не так равнодушен ко всему этому, как хочет, чтобы я поверила. Я подумываю о том, чтобы сказать ему по этому поводу, но прежде чем я успеваю что-либо сказать, Флинт вскакивает с кровати с хриплым криком. — Всё в порядке, — говорю я ему, бросаясь, чтобы сесть на кровать рядом с ним. — Ты в порядке. Его так сильно трясёт, что я боюсь, как бы он снова не свалился с кровати. Я беру его за руку, пытаюсь успокоить. По крайней мере, до тех пор, пока он не откроет глаза и не поймет, что это я держу его за руку. Он вздрагивает, инстинктивно поднося ладонь к лицу, как будто думает, что я собираюсь его ударить. — Всё в порядке, Флинт, — успокаиваю я его. — Что бы тебе ни снилось, это было не по-настоящему. Это было… — Это было по-настоящему, — хрипло говорит он мне и натягивает одеяло, как будто хочет спрятаться под ним. Как будто он хочет спрятаться от меня. Это пугает меня настолько, что я встаю, поднимаю руки вверх, чтобы показать ему, что я не собираюсь причинять ему боль…или даже прикасаться к нему. Однако, похоже, это не производит особого впечатления из-за страха, поэтому я отступаю со слезами на глазах. Когда Флинт погружается в измученный сон, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Колдер. И понимаю, что она тоже наконец успокоилась, хотя её щёки всё ещё мокры от слёз. И к чёрту всё это, просто к чёрту всё это. Камера и её последствия — действительно самые ужасные вещи, которые я когда-либо видела. Кто бы ни придумал эту тюрьму, он был чудовищем. Как и любой, кто здесь выносит приговоры людям. К чёрту их всех. Семь часов спустя — по крайней мере, согласно нелепым точкам на стене, которые вернулись к отсчёта времени до сегодняшнего вечера, — завтрак поступает через щель в полу. Мы с Реми даже не смотрим на него. Если я попытаюсь поесть сейчас, я уверена, что меня снова вырвет. Вместо этого я прижимаюсь к кровати Хадсона позади него, прижимаясь к нему всем телом. Он всё ещё сильно дрожит, когда я обнимаю его за талию, но, по крайней мере, он спит. И больше не пытается убежать от меня. Но когда я лежу здесь, слушая слишком быстрое биение его сердца, я не могу отделаться от мысли, что должен быть другой способ. Не могу отделаться от мысли, что мы не сможем пройти через это ещё пять или шесть ночей. Потому что если мы это сделаем…если мы это сделаем, вопрос больше не будет заключаться в том, как мы выберемся. Речь пойдёт о том, кто мы такие, когда мы, наконец, это сделаем.