Covet/Желание

Как только мы останавливаемся, я понимаю, что нам крышка. Огни становятся красными, и снова Хадсон, Флинт и Колдер падают. Мне кажется, я кричу — я не могу быть уверена, потому что ужас внутри меня сейчас всепоглощающий, паника освещает меня всеми неправильными способами. Мой желудок скручивает, моё сердце, кажется, вот-вот взорвётся, и всё, о чём я могу думать, это не снова. Только не снова, только не снова, только не снова. — Это в последний раз, — говорит Реми, но его голос звучит так же измученно и побеждённо, как и я себя чувствую. — Они могут пройти через это. — Они не должны были этого делать, — огрызаюсь я ему в ответ и впервые осознаю, что стою на коленях, хотя и не помню, как я сюда попала. Я пытаюсь приподняться, но мои ноги так сильно дрожат, что едва могут меня держать. Я не могу этого сделать. Я не могу смотреть, как они снова проходят через это. Я не могу. Крик эхом разносится по комнате, и я уверена, что это мой крик, но это не так. Это Колдер, которая кричит и умоляет, что бы ни происходило у неё в голове: — Остановись. Пожалуйста, Боже. Просто остановись. Флинт плачет, слёзы текут по его лицу, он рыдает так, словно его сердце разрывается. И Хадсон — Хадсона так сильно трясёт, что у него стучат зубы, и он продолжает биться головой о стену, рядом с которой рухнул. — Нам нужно уложить их в постели, пока они не поранились, — говорю я, и Реми кивает. — С ними всё будет в порядке, — говорит он мне, кажется, в миллионный раз. Но когда он относит их в кровати, а я накрываю их одеялом, он не кажется таким уверенным. Все трое выглядят так, словно их пытают по полной программе, и стоять здесь бессильно, пока это происходит, может быть худшим опытом в моей жизни. Когда Хадсон тоже начинает плакать, я больше не могу этого выносить. Я поворачиваюсь к Реми и умоляю: — Помоги ему. Пожалуйста, ты должен помочь ему. Реми качает головой, но впервые с тех пор, как мы приехали сюда, он выглядит беспомощным…и таким же подавленным, как и я. — Я не могу, Грейс. Это так не работает. — К чёрту, как это работает! Он больше не выдержит! Но Реми непреклонен. — Ему придётся это сделать. Им всем, потому что им приходится самим находить выход. — Но что, если они не смогут? — Я указываю на Хадсона, который свернулся в ещё более плотный клубок, чем остальные…и всё ещё дрожит так сильно, что металлический каркас его кровати ударяется о стену. — Что, если он не сможет выйти за рамки того, что у него на уме? Реми не отвечает, просто идёт к своей кровати и достаёт альбом для рисования из ящика под кроватью. — Реми? — подсказываю, и когда он всё ещё ничего не говорит, я пытаюсь снова. — Как ты думаешь, что мы должны… — Я не знаю! — взрывается он. — Я, чёрт, понятия не имею, что сейчас происходит. Я никогда даже не слышал, чтобы кто-нибудь получал Камеру шесть дней подряд. Этого просто не бывает. — Разве это не заставляет тебя задуматься, почему это происходит сейчас? — спрашиваю я. — Они, должно быть, сделали что-то ужасное, и тюрьма требует искупления, — отвечает он. — Как ещё это гарантирует, что люди искупили то, что они сделали? — Это не искупление! — Я кричу на него. — Это месть, чистая и простая. — Нет. — Его голос непреклонен. — Тюрьма не чувствует. Она не может хотеть мести. — Может быть, и нет. Но люди, которые её построили, могут. И то же самое могут сделать люди, которые заполняют её заключёнными. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Хадсона и Флинта. — Ты знаешь, кто они такие? — Вампир и дракон, — говорит он, пожимая плечами. — Не просто какой-нибудь вампир и дракон, — напоминаю я ему. — Это наследный принц вампиров вон там, а это наследный принц драконов. Их родители сидят в Круге. Реми, конечно, знает, кто они такие — мы уже говорили об этом раньше, — но я вижу, как на его лице появляется озарение, когда он понимает, кто они такие. — Что они здесь делают? — Они пытались что-то изменить, пытались бороться с несправедливой системой, где власть смещается в сторону самых жестоких и амбициозных. Они схватились с королём вампиров. — Да, так и было. — Его протяжный голос звучит в полную силу. — Теперь ты понимаешь, почему я не думаю, что мы получаем Камеру каждую ночь случайно? — Я не знаю. — Он бросает свой альбом для рисования на кровать, отказываясь от любого притворства, что его это не касается. — Я прожил здесь всю свою жизнь. Я знаю эту тюрьму вдоль и поперек. И я понятия не имел, что можно даже управлять вращением Камеры. — Он смотрит туда, где Колдер, скуля, свернулась калачиком вокруг её одеяла. — Это не нормально — так поступать с людьми. — Всё это не нормально, — говорю я ему. — Это варварство и полное злоупотребление властью. Это должно прекратиться. Не только повторяющиеся ночи подряд, но и вся практика в целом. Никто не должен проходить через это просто для того, чтобы покинуть тюрьму, особенно если они даже не принадлежат ей с самого начала. Реми кивает в знак согласия. — Но я всё равно не могу им помочь. Я бы сделал это, если бы мог, Грейс, но я буквально ничего не могу сделать. Если бы это было так, я бы уже это делал. Это не тот ответ, который я хочу услышать, но, глядя на него сейчас — видя возмущение на его лице, — я верю ему так, как не верила раньше. На самом деле он ничего не может сделать, чтобы спасти их. — Я не думаю, что они… — я замолкаю, когда Хадсон кричит. Какая бы власть ни была у меня над моими эмоциями, она разрушается. И это всё. В том-то и дело. Я не могу делать это ни на секунду дольше. Я не могу сидеть здесь и смотреть, как он страдает. Ярость пронзает меня, и вместе с ней приходит идея. Это рискованно, но это единственный шанс, который у меня есть. Поэтому я проникаю глубоко внутрь себя и начинаю искать одну конкретную нить — сияющую голубую, которую я так старалась игнорировать, — которая пылает так же ярко, как и всегда. Я хватаю её и закрываю глаза, прежде чем сжать так сильно, как только могу.