Covet/Желание

Когда я открываю глаза, я снова в Кэтмере — в комнате Хадсона. Я вижу большую красно-чёрную кровать, о которой у меня было так много фантазий, чувствую тепло весеннего солнца, проникающего в его окна. И я слышу, как из динамиков доносится «Благодать» Льюиса Капальди. Но это единственные вещи, которые кажутся знакомыми. Всё остальное неправильно. Мебель разбита вдребезги, винил разбросан и разбит по всему полу, а книжные полки вырваны прямо из стены. Книги лежат под ними разрушенными стопками, порванные страницы парят в воздухе. А в углу, прямо за его аудиооборудованием, стоит ещё одна моя версия. Я одета в свою униформу Кэтмира, но вместо того, чтобы сидеть на кровати (как я представляла себе больше раз, чем хотела бы признаться даже самой себе), я забиваюсь в угол, плачу и умоляю кого-нибудь: — Остановись! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, остановись! Кто—то рычит достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь музыку, и когда я поворачиваюсь, чтобы попытаться понять, кто это — и что происходит, — я нахожу Хадсона, стоящего прямо там. Его клыки вытянуты и истекают кровью, и в его глазах есть выражение, которое предупреждает меня, что моё время истекло. Некуда идти, некуда бежать. — Я не могу остановиться, Грейс. — Он кричит на меня. — Я не могу остановиться. Я не могу остановиться. — Он протягивает руку и хватает своии волосы у корней в кулаки. — Это больно. Это больно. Я пытаюсь… — Он замолкает с рычанием, всё его тело содрогается, когда он борется с желанием броситься на меня. — Пожалуйста, нет. Пожалуйста, не заставляй меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Кажется, он умоляет кого-то, кого я не вижу. — Не заставляй меня это делать. Я не хочу причинять ей боль. Я не хочу… — Он замолкает, и по его телу пробегает ещё одна дрожь. А потом он кричит: — Беги, Грейс, беги! И другая Грейс пытается. Она делает. Она бросается в бой, бросается к двери, но даже когда она бежит, я знаю, что уже слишком поздно. Через секунду он уже на ней, одним прыжком перескакивая через всю комнату. Она кричит в течение одного долгого мгновения, звук повисает в воздухе, когда он разрывает ей горло и начинает пить. В тот момент, когда она умирает, принуждение заканчивается, и Хадсон остаётся, покрытый её кровью — моей кровью — когда он опускается на землю. Он прижимает меня к груди, пока кровь продолжает вытекать из моей перерезанной сонной артерии, и хотя по его щекам текут тихие слёзы, он не издаёт ни звука. Вместо этого он просто держит меня в своих объятиях и качает, качает, качает, пока моя кровь разливается по нам обоим и по полу вокруг нас. Его рука на моей шее, и очевидно, что он пытается остановить поток крови, но ничто не может его остановить. Она продолжает литься, пока мы оба не промокаем в ней, пока она не покрыла его пол, не пропитала страницы его любимых книг, не покрыла всю его комнату — так много крови, что моё тело никогда не сможет вместить. Но это не имеет значения в этом адском пейзаже. Ничто не помогает, кроме как мучить, ломать, уничтожать Хадсона. И когда он откидывает голову назад и кричит так, словно всё внутри него рушится, я не могу не думать, что это удалось. Затем, в промежутке между одним миганием и следующим, кровь исчезает, и Хадсон сидит на своем диване, читая «Незнакомца» Альбера Камю (конечно). Джей Пи Сакс и Джулия Майклс «если бы наступил конец света» играет, когда раздаётся стук в его дверь, и это снова разбивает мне сердце. Это другая Грейс, и она обнимает его, как только он открывает дверь. Он роняет книгу и поднимает её. Её ноги обвивают его талию так же, как мои той ночью в Нью-Йорке, и они целуются, как будто это единственное, что имеет значение в мире. Наконец, она отрывает свой рот от его и хватается ртом за воздух. Он ухмыляется и шепчет: — Ты так хорошо пахнешь, — утыкаясь носом в её горло. — О, да? — Другая Грейс слегка наклоняет голову набок и шепчет: — Может быть, тебе стоит немного откусить. Посмотри, так ли я хороша на вкус, как пахну. Он издаёт низкий горловой стон, прежде чем провести клыками по чувствительной шее. Она дрожит, её рука вцепляется в его волосы, когда она пытается притянуть его ближе. — Пожалуйста, Хадсон, — шепчет она. — Ты мне нужен. Но он просто качает головой и шепчет: — Я не могу. Если я укушу тебя сейчас, я не смогу остановиться. Я выпью тебя всю до дна. Вот тогда-то меня и осенило. Преступление Хадсона — то, что он должен искупить, — заставляет вспомнить всё, что произошло в Кэтмире до того, как Джексон убил его. Было ли это для общего блага или нет, были ли они тайными сторонниками превосходства, работающими с Сайрусом, он отобрал у них их выбор и превратил их в убийц. И теперь тюрьма делает с ним то же самое, заставляя его убивать свою пару снова, и снова, и снова. Хадсон в видении, должно быть, осознаёт это одновременно со мной, потому что он сажает её обратно на пол и шепчет: — Беги, — прямо перед тем, как его клыки взорвутся в полную силу. Другая Грейс прислушивается к предупреждению, но он блокирует дверь, поэтому она бежит вглубь комнаты. Однако она спотыкается об угол его ковра и летит, и вот так она оказывается съёжившейся возле аудиооборудования. Когда он подходит к ней и музыка переключается на «Грейс» Льюиса Капальди, я понимаю, что это всё. Именно здесь он убивает её. И по выражению ужаса на лице Хадсона я могу сказать, что он тоже это знает. В то же мгновение я также понимаю, что настоящий Хадсон — тот, который дрожит и умоляет на кровати рядом со мной, — зашёл так далеко, что, если ему придётся потратить ещё один час на то, чтобы убить меня, даже если это будет только в его кошмарах, это может разбить его навсегда.