Covet/Желание

Я не знаю, что для него сделать, не знаю, как остановить это — как остановить всё это. Когда я стою здесь, наблюдая, как тюрьма вынуждает его сделать это, я, наконец, понимаю — действительно понимаю, — что он имел в виду, когда сказал мне, что его сила — это ядерный вариант. И почему он снова и снова отказывается заставлять кого-либо что-либо делать. Я думала, что он сделает это на Небесном Своде, когда Стража окружила нас. Позже я удивлялась, почему он не сделал это в Нью-Йорке, когда Нури отправилась его арестовывать. Но он никогда этого не делал — и теперь я знаю почему. Он так и не простил себя за то, что сделал в прошлом году, так и не простил себя за то, что причинил. Он сделал это, потому что чувствовал, что у него нет выбора, и эти парни погибли. Что было трагично. Неужели они планировали ужасные вещи? Да, безусловно. Стали бы они убивать людей по собственной воле? Возможно. Но мы никогда этого не узнаем. И теперь, наблюдая за этим — наблюдая за ним — я понимаю, что не их смерть поглощает его так полностью. Да, смерти, очевидно, беспокоят его, но что его разрушает, так это то, что он отнял у них выбор. Он вынудил их сделать что-то настолько ужасное, настолько душераздирающее, что он никогда не сможет простить себя. Уничтожить их было бы более гуманно, но он не мог позволить своему отцу узнать, что эта способность всё ещё существует. Поэтому вместо этого он был жесток и заставил этих парней играть в свидетелей в их собственных телах, в то время как они убивали своих одноклассников — убивали своих друзей. И теперь он страдает от одного и того же, снова, снова и снова. Неудивительно, что он выглядит ужасно. Неудивительно, что он едва может находиться рядом со мной. Каждый раз, когда он смотрит на меня, всё, что он видит, — это то, что он сделал. И на что он способен. Прямо передо мной другая Грейс ищет, куда бы убежать. Где-нибудь спрятаться. Она пытается вернуться к входной двери, но он обрывает её. Когда она бросается в сторону библиотеки, он наклоняется и хватает её за плечо своими клыками. И когда она бросается к кровати, он следует за ней, с клыков капает кровь, даже когда он умоляет её бежать. Чтобы уйти. Чтобы не позволить ему причинить ей боль. А потом вот она, съёжившаяся за аудиооборудованием, точно такая же, какой была, когда я впервые вошла в этот адский пейзаж, и я знаю, что у нас у всех закончилось время. Отчаянно желая остановить его, отчаянно желая избавить его от ужаса и агонии снова убить меня, я кричу нему: — Хадсон! Хадсон, остановись! Я прямо здесь. На секунду, две он замирает, слегка наклонив голову, как будто может меня услышать. — Хадсон, пожалуйста! Хадсон, всё в порядке. Тебе не обязательно это делать! Ты в порядке. Ты… Я замолкаю, когда понимаю, что он не только больше не слушает, но и мой крик на самом деле делает всё хуже. Потому что какая-то часть его может меня слышать, и это усиливает его отчаянное желание остановиться, даже когда принуждение толкает его вперёд. Теперь он слышит не только принуждение в своей голове, но и мой голос, и, когда мучительные слезы катятся по его лицу, я не могу отделаться от мысли, что я только мучаю его ещё больше. Эта мысль травмирует меня, и когда он снова хватает другую Грейс, когда он снова разрывает ей горло, я чувствую его ужас так же ясно, как чувствую свой собственный. И когда он падает на колени, держа другую Грейс в своих объятиях, я чувствую, как что-то глубоко внутри меня разбивается на миллион кусочков. Потому что выражение лица Хадсона, когда он откидывает голову назад, — слёзы, боль, глубокая вина в душе — это больше, чем я могу вынести. Потому что этот парень, этот прекрасный, прекрасный парень, которого я так сильно люблю, не заслуживает этого. Он не заслуживает таких страданий. Он не заслуживает того, чтобы его так ломали. Он уже усвоил свой урок, уже раскаялся в содеянном. Он изменился, он действительно изменился, и это вынужденное искупление разрушает человека, которым он так усердно старается быть. Я должна это прекратить. Я должна это исправить. Но у меня есть только один шанс. Когда сцена возвращается к Хадсону, читающему на диване, я делаю глубокий вдох и заставляю себя отпустить нашу брачную связь. Это сложнее, чем должно быть, даже зная, что это мой единственный шанс остановить это. Я возвращаюсь в камеру как раз вовремя, чтобы услышать крик Хадсона. Что заставляет меня задуматься, знал ли он обо мне больше во время брачной связи, чем я думала. Он находится в начале кошмара — до того, как произойдёт что—то плохое, — так что он ещё не должен так волноваться. Но он корчится в конвульсиях на кровати, всё его тело сотрясается, когда он стонет в отчаянии. Я опускаюсь на колени рядом с кроватью и обнимаю его одной рукой. — Я держу тебя, — шепчу я ему на ухо, надеясь вопреки всему, что он каким-то образом услышит меня посреди этого адского пейзажа. — Я собираюсь вытащить тебя отсюда. Затем я поворачиваюсь к Реми и спрашиваю: — Ты можешь мне помочь? Мне нужно удержать его. — Конечно, — отвечает он, чуть ли не спрыгивая с кровати и подбегая к нам через камеру. — Что там произошло? — спрашивает он, опускаясь на колени рядом со мной. Я не трачу время на то, чтобы ответить ему. Я не могу себе этого позволить, не зная, что будет дальше с Хадсоном. Вместо этого я обхватываю одной рукой запястье Реми и шепчу: — Прости. Затем, молясь, чтобы это сработало, я ещё раз закрываю глаза и другой рукой хватаюсь за брачную связь. Это занимает на несколько секунд больше, чем в первый раз, но когда я открываю глаза, мы с Реми оба находимся в кошмаре Хадсона. — Какого хрена ты сделала? — кричит Реми. Он не выглядит сердитым, скорее удивлённым. Что я понимаю, учитывая, что я тоже немного шокирована тем, что это сработало. — Направление магии — одна из моих способностей, — говорю я ему. — И хотя мои силы в настоящее время заблокированы, твои — нет. Поэтому я пошла на очень большой риск, надеясь, что магия, используемая для передачи, исходит от источника — тебя, а не от меня, что сделает её невосприимчивой ко всей ситуации с тюремной камерой/заземлением, которое у нас здесь происходит. — Я слегка усмехаюсь. — Очевидно, это шанс, который оправдал себя. — Очевидно, — соглашается он. — Отличная работа, удивительная Грейс. — Как насчёт того, чтобы сохранить превосходные прозвища, пока мы не узнаем, сработает мой план или нет? — Я смотрю вниз, туда, где моя рука всё ещё обхватывает его запястье. — Ты не возражаешь? — Для тебя, дорогая? — Он игриво подмигивает мне. — Ни капельки. Я бы закатила глаза, глядя на него, но я слишком занята, используя каждую унцию силы, которая у меня есть внутри, чтобы сосредоточиться на каждой унции магии, которую я чувствую в нём. Там больше, чем я думала, но не так много, как я надеялась — или столько, сколько, я думаю, нам понадобится. Но мне всё равно. Я должна попытаться. Втягивая в себя как можно больше этой магии, я сосредотачиваюсь на Хадсоне, который в настоящее время преследует другую Грейс через свою комнату, и кричу «Стой!» так громко, как только могу.