Covet/Желание

Сначала я не думаю, что он меня слышит. Он не двигается, не колеблется, даже не смотрит в мою сторону. Но я не собираюсь сдаваться сейчас. Не тогда, когда я так близка к тому, чтобы привлечь его внимание…а он так близок к саморазрушению. — Хадсон! Остановись! — Я снова кричу. На этот раз он делает больше, чем просто паузу. Он поворачивается ко мне и медленно, медленно осознаёт, что я нахожусь внутри сна вместе с ним. — Грейс? — он шепчет. — Что ты здесь делаешь? — Всё в порядке, — говорю я, подходя к нему. — У меня есть… — Нет! — кричит он, протягивая руку, как будто отгоняя меня. — Не подходи ближе. В его голосе звучит такая боль, такая паника, что я замираю примерно на полпути через комнату. — Хадсон, пожалуйста. Позволь мне прикоснуться к тебе. — Я не могу. — Он поднимает руки, и внезапно они залиты кровью, хотя он даже не прикоснулся к другой Грейс. — Я сделаю тебе больно. — Нет. — Я качаю головой, делая ещё один шаг к нему. — Ты этого не сделаешь. Это просто кошмар. Это не по-настоящему. — Это реально, — говорит он, и его голос дрожит так, как это редко бывает. — Я причинил боль всем. Это то, чем я занимаюсь. Это всё, что я умею делать. -Ты действительно так думаешь? Или это то, о чём говорит тебе это место? — Это правда. Я убил тех людей. Хуже того, я заставил их покончить с собой. — Ты это сделал, — соглашаюсь я. — И это было ужасно. Но это было не всё из-за тебя, Хадсон. Это тоже было на них написано. — Всё это было на мне. Я отнял у них право выбора. Я заставил их сделать то, что они сделали… — Потому что ты чувствовал, что у тебя не было выбора, — напоминаю я ему. — Они собирались сделать что-то ужасное. Они собирались причинить боль, а может быть, и убить всех этих детей. Уничтожить все эти семьи. Ты не знал, кому можешь доверять, поэтому сделал то, что, по твоему мнению, должен был сделать, чтобы остановить их. — Я заставил их убить своих друзей, всё это время, пока они кричали в своих головах, чтобы остановиться, — шепчет он, а затем продолжает рыдать, — но они не могли. Они не могли остановиться. Они не могли остановиться. Они не могли. Прежде чем я успеваю придумать, что ещё сказать, Грейс, съёжившаяся на полу, начинает кричать. — Остановись! Пожалуйста, остановись, Хадсон. Пожалуйста, не делай мне больно. Не надо… — Убирайся сейчас же! — рычит он на меня. — Пока не стало слишком поздно. Затем он поворачивается и приближается к коленопреклоненной Грейс, и я знаю, что он собирается убить её снова. Но я также знаю, что это время сломит его — я вижу это в его глазах, слышу это в агонии, которую он даже не пытается скрыть. Я чувствую это в страдании, которое тянется между нами, как брачная связь на грани распада. И я знаю, что не могу позволить ему сделать это. Не в этот раз. Больше никогда. Поэтому я делаю единственное, что могу придумать, единственное, что может помочь ему. Я отпускаю запястье Реми и позволяю ему выпасть из ада — он мне не нужен теперь, когда Хадсон знает, что я здесь, — затем прыгаю через комнату, бросаясь между ним и той другой Грейс. — Убирайся отсюда! — снова кричит он, и теперь в его глазах жажда крови, принуждение бушует в нём, как лесной пожар. — Я больше не могу сдерживаться. — Тогда не сдерживайся, — говорю я ему, двигаясь так, чтобы моё тело прижималось к его. — Делай всё, что тебе нужно, Хадсон. Потому что я не уйду — ни от этого, ни от тебя. — Грейс, — рычит он, хотя огонь горит в его глазах. — Грейс, нет. — Всё в порядке, Хадсон. — Я провожу пальцами по его волосам, ещё теснее прижимаюсь к нему. — Я не могу… — выдыхает он, и я вижу, как его клыки блестят на свету. — Я не смогу… — Он замолкает, зарывается лицом в чувствительное место, где встречаются моя шея и плечо. Я чувствую, как он борется с собой, чувствую, как он пытается отстраниться, отодвинуться. Но я также чувствую в нём жар, потребность и жажду крови. И я знаю, что если я отпущу его сейчас, он окажется на другой Грейс — Грейс, которой этот адский пейзаж орудует как оружием против него, — и он ни за что не выживет. Ни один из них ни за что не выживет. И я не позволю этому случиться. Этот засранец использовал меня, чтобы причинить ему боль с первого дня, как мы приехали… Но это закончится здесь и сейчас. — Никто не живёт своей жизнью без сожалений, Хадсон, — говорю я, пристально глядя ему в глаза. — Каждый в какой-то момент принимает дерьмовые решения, трудные решения, о которых мы будем сожалеть всю оставшуюся жизнь. — Всего на секунду я думаю о своих родителях. — Ключ не в том, чтобы пытаться прожить жизнь без сожалений. Это значит всегда стараться принять лучшее решение, которое ты можешь принять в этот момент, потому что сожаление придёт, нравится тебе это или нет. Но если ты старался изо всех сил, что ж, это самое большее, о чём кто-либо может тебя попросить. Я делаю паузу, делаю глубокий вдох. — Всё в порядке, — снова шепчу я ему, даже когда наклоняю голову назад и в сторону. — Я хочу, чтобы ты это сделал. Он пытается ещё раз. — Грейс… — Я держу тебя, Хадсон. У меня есть ты. Он издаёт низкий горловой стон, а затем, сверкнув зубами, набрасывается на меня. Он кусает меня прямо над пульсирующей точкой у основания моего горла, его клыки чисто разрезают кожу и погружаются глубоко в мои вены. Я вскрикиваю от внезапного движения, быстрой вспышки боли, но она исчезает так же быстро, как и началась. Потом он начинает пить, и всё исчезает, кроме Хадсона, меня и этого единственного момента.… Он прижимается ко мне, ища большего, и я откидываю голову назад, чтобы дать ему лучший доступ. Я прижимаюсь к нему ещё крепче, чтобы чувствовать каждую его частичку рядом с каждой частичкой меня. Затем наслаждаюсь тем, как его руки сжимаются на моих бёдрах, как движения его рта становятся медленнее, когда он пьёт, пьёт и пьёт из меня. На то, что кажется вечностью, я забываю, где мы находимся, забываю, зачем мы это делаем, забываю обо всём, кроме Хадсона, и о том, что, если я не прорвусь к нему, я могу никогда его не вернуть. Он прижимается ко мне, отстраняется, и я стону. Срывающимся голосом я шепчу: — Хадсон, я доверяю тебе… Он наносит удар снова, на этот раз глубже, и я задыхаюсь. Содрогаюсь. Пытаюсь обвиться вокруг него, пока он продолжает брать. Когда он берёт всё, что я могу дать, а затем требует большего. Требует всего, пока у меня не подкашиваются колени, дыхание не становится поверхностным, а руки и ноги не становятся ледяными, несмотря на жар, пылающий глубоко внутри меня. И даже когда удовольствие захлёстывает меня, поглощает, крошечная часть меня понимает: Хадсон взял слишком много крови.