Covet/Желание

На одно короткое мгновение я думаю о том, чтобы запротестовать, отстраниться. Но мой разум затуманен, моё тело слабо, моя воля к сопротивлению отсутствует. Потому что это Хадсон. Моя пара. Мой лучший друг. Мой напарник. И поскольку он — всё это, я знаю кое-что, чего он не знает. Что-то, чего этот адский пейзаж не может себе представить, и во что он никогда не позволит себе поверить. Он сделал лучший выбор, который мог сделать с этими парнями…и я бы никогда не стала винить его за это. Сожаления? ДА. Но также и прощение. И поэтому я говорю снова, на этот раз чётче: — Я доверяю тебе, Хадсон. Хадсон отстраняется от меня со сдавленным стоном, его глаза смущены, но ясны, когда он переводит взгляд с меня на Грейс на полу. Как он понимает, что на самом деле это просто кошмар. Теперь его очередь зарываться руками в мои волосы, когда он шепчет: — С тобой всё в порядке? Я причинил тебе боль? — В этом-то всё и дело, — бормочу я, поворачивая голову, чтобы поцеловать чувствительную кожу на внутренней стороне его запястья. — То, что я знала всё это время и во что мне нужно, чтобы ты тоже поверил. Ты никогда не причинишь мне вреда, Хадсон. По крайней мере, не так. Ты бы никогда никому не причинил вреда, если бы мог помочь этому. Он качает головой, начинает говорить, но я останавливаю его, мягко прижимая палец к его губам. — Никогда, — повторяю я. Затем мы оба смотрим вниз, на другую Грейс, которая должна была съёжиться на полу возле стола Хадсона. Но она ушла, и когда я смотрю в сторону двери, я вижу, как она исчезает с рюкзаком на плече и кудрями, струящимися за ней. — Это было неправильно, — говорит он мне, и я понимаю, что он тоже смотрит, как уходит другая Грейс. — Что я с ними сделал. — Да, — соглашаюсь я, потому что так оно и было. — Но, малыш. Война превращает всех в злодеев. Никогда не было способа обойти этот факт. Он не отвечает, просто со вздохом закрывает глаза и кивает. И он выглядит таким усталым, таким измученным, что я обнимаю его за талию и притягиваю к себе, чтобы помочь выдержать его вес. — Сколько раз ты уже убивал меня до этих пор? — спрашиваю я. Он с трудом сглатывает, его горло работает тяжело. — Слишком много. Тысячи. — Он снова вздыхает. — Может быть, десятки тысяч. — Этого достаточно, — говорю я ему. — Более чем достаточно. Возможно, он страдал от этого наказания всего несколько дней, но это чертовски ужасное наказание. И он страдал от этого снова, и снова, и снова. В какой-то момент этого будет достаточно. Он качает головой. — Прошло всего несколько дней. — Нет, — говорю я ему, и на этот раз моя очередь качать головой, когда я цитирую ему его любимый фильм. — Дело не в годах, дорогой. Всё дело в пробеге. И впервые за несколько дней он улыбается. Потому что он наконец-то понял это. — Пришло время простить себя, Хадсон. Пришло время отпустить это. Он ничего не говорит, и сначала я думаю, что он не готов. Но потом он улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать меня снова. На этот раз, когда он отстраняется, мы снова в камере. — Какого чёрта? — Реми перестаёт расхаживать, как только мы просыпаемся. — Ты не можешь так поступить со мной, Грейс! Я сходил с ума последние двадцать минут. Я думал, он собирается убить тебя! — Это так долго мы там пробыли? — Я спрашиваю. — Мне показалось, что это длилось всего пару минут. — Да, ну, я же говорил тебе, что там время течет по-другому. Иногда оно кажется длиннее, иногда кажется короче. — Он издаёт низкий горловой звук, и очевидно, что он чертовски зол. — В следующий раз, когда захочешь прокатиться на чужой магии, выбери кого-нибудь другого, дорогая. Потому что это была настоящая чушь собачья. — Мне очень жаль, — говорю я ему. — Я никогда не хотела выводить тебя из себя. И я действительно ценю вашу помощь. Больше, чем я могу сказать. — Так вот как ты сюда попал? — спрашивает Хадсон, переводя взгляд с Реми на меня. — Да. Твоя девушка почти втянула меня в этот адский пейзаж. — Реми закатывает глаза. — Хотя, я должен сказать, уважаю, чувак. Я не знаю, как долго я смогу справиться с тем, что ты сделал. Хадсон на секунду выглядит смущённым, как будто он не знает, что делать с кем-то, кроме меня, кто видел, что происходит в его голове. И я это понимаю. Я знаю, как странно мне было осознавать, что Хадсон был в моей голове тогда, когда я ему не доверяла. Я могу только представить, каково ему, когда какой—то колдун, которого он едва знает, имеет доступ к его глубочайшим страхам — и, по размышлению, к его величайшему стыду. Сначала я думаю, что он собирается спрятаться за своей раковиной и сказать что-нибудь неприятное. Но в конце концов он должен решить смириться с этим, потому что вместо того, чтобы быть ослом, он протягивает руку Реми и говорит: — Спасибо за помощь. Реми тоже выглядит удивлённым, но он берёт предложенную руку и кивает в знак того, что всегда пожалуйста. Я устраиваюсь на своей кровати, и Хадсон ложится рядом со мной, обнимая меня за плечи. Флинт и Колдер всё ещё в Камере, и ужасно смотреть, как они дёргаются и дрожат на кровати, особенно теперь, когда у меня есть представление о том, через что они проходят. Но единственный способ, которым я смогла связаться с Хадсоном, — это наша брачная связь. У меня нет с ними «общего», и это ужасное осознание. — Это всё, верно? — спрашиваю я, пока медленно тикают минуты. — Мы сейчас в Яме? — Да, — говорит Реми. — И если нам повезёт, нам не придётся делать это снова. — Тогда давай будем по-настоящему счастливы, не так ли? — У Хадсона сильный акцент, выражение лица совершенно сухое. — Самыми счастливыми, — добавляю я, даже пытаясь представить, какой была бы Яма, если бы это была просто поездка в неё. Я имею в виду, Хадсон ранее пошутил, что в «Аду» Данте Яма была там, где был сам сатана, поэтому часть меня абсолютно напугана тем, что произойдёт, когда двери откроются утром. То, что мы видели на обычных уровнях во время Гекса, было достаточно ужасно. Если бы это не был наш единственный шанс найти кузнеца, чтобы мы могли выбраться отсюда и спасти наших друзей от Сайруса, я почти уверена, что ничто не заставило бы меня покинуть эту комнату. Я начинаю расспрашивать Реми об этом, но если он скажет, что всё так плохо, как я думаю, я буду волноваться об этом только до тех пор, пока двери не откроются. Кроме того, мы с ним больше ни разу не разговаривали во время всего этого, потому что это кажется неуважением, когда люди, о которых мы заботимся, страдают. Сегодняшний вечер ничем не отличается, несмотря на то, что Хадсону наконец-то удалось превзойти свой адский пейзаж. Поэтому вместо того, чтобы разговаривать, мы с Хадсоном сворачиваемся калачиком на моей кровати и молча обнимаем друг друга. Когда последние несколько минут Камеры подходят к концу, я не могу не думать о Флинте. О том, каково его наказание. Он был арестован за попытку убить последнюю горгулью, что заставляет меня думать, что его наказание должно быть как—то связано со мной — особенно учитывая, как он вёл себя каждый раз, когда я пыталась поговорить с ним в последние несколько дней. Увидев, как меня использовали против Хадсона в его наказании — и что это наказание сделало с ним, — меня тошнит от того, что может случиться с Флинтом. И это место последнюю неделю использовало меня как против моей пары, так и против одного из моих самых близких друзей. Это место — зло, и если у меня будет хоть малейший шанс, я сделаю всё возможное, чтобы его сровнять с землёй. Реабилитация — это одно. Пытка — это другое. И то, что делает Камера, — это пытка, чистая и простая. Мне всё равно, для чего она предназначена, мне всё равно, для чего она была построена, это не то, что она делает. И это не нормально. Минуты, наконец, идут, красные огни над головой медленно гаснут, возвращаясь к своему обычному холодному белому цвету, когда Флинт и Колдер начинают шевелиться. Он выглядит таким беззащитным, лёжа там, свернувшись калачиком в позе эмбриона, дрожа под одеялом, которое я накрыла на него час назад. Я знала, что он страдал, видела тёмные круги, дрожь и то, как он перестал улыбаться и есть. Но я думаю, что я была так занята Хадсоном, когда Камера заканчивается каждую ночь, что я не понимала, в каком плохом состоянии находится Флинт, когда он выходит из неё. Или, может быть, это потому, что сегодняшний день был самым худшим из всех. Я не знаю, и мне всё равно. В тот момент, когда Флинт садится, я нахожусь в другом конце комнаты, стою на коленях рядом с его кроватью. Однако он отшатывается от меня в ту же секунду, как я тянусь к его руке, и я подумываю о том, чтобы уйти. Я определённо не хочу усложнять ему жизнь, когда он и так сильно страдает. В то же время, хотя, если я смогу найти способ помочь ему — я хочу. — Мне жаль, — тихо говорю я ему, зная, что остальные, вероятно, слушают, но всё ещё пытаюсь сохранить это как можно больше между нами. — Мне так жаль, что ты проходишь через это. Он пожимает плечами и смотрит на стену за моей головой. — Я это заслужил. — Никто этого не заслуживает. — Я снова пытаюсь дотянуться до его руки, и на этот раз он мне позволяет. — Это неправда, — говорит он мне. — Я чуть не убил тебя, Грейс. Я чуть не убил тебя. И для чего? Чтобы помешать Хадсону вернуться? — Он бросает взгляд на мою пару и намеренно повышает голос, когда добавляет с ужасным британским акцентом: — Я всё ещё думаю, что он немного придурок, — на что Хадсон отмахивается от него, даже не потрудившись оторвать взгляд от книги, которую он позаимствовал у Реми. — Но он не должен был умирать из-за этого. И ты определённо не должна была чуть не умереть из-за этого. Я был так ослеплён страхом, яростью и ненавистью, что чуть не уничтожил одного из лучших людей, которых я когда-либо встречал. — Он прочищает горло, сглатывает. — Что делает меня ничем не лучше брата, за которого я пытался отомстить. Дэймон был чудовищем, я просто не хотел этого видеть. И из-за этого я чуть не убил невинную девушку. Я заслуживаю каждого дня, который мне приходится проводить здесь, а потом ещё немного. — Почему? Потому что тебе нужно страдать? — Он отводит взгляд, и я сжимаю его руку. — Нет. Ты достаточно настрадался, Флинт. Пришло время тебе простить себя. — Я не… — Он замолкает, затем начинает снова. — Я не знаю, смогу ли я это сделать. — Я простила тебя. Я знаю, что накричала на тебя из-за этого, когда мы были в Нью-Йорке, но я простила тебя давным-давно. И я думаю, что если ты хочешь вырваться из этой тюрьмы, то ты должен сделать то, что только что сделал. Вы должны признать свои действия и то, почему вы их совершили. Но вы также должны простить себя. Если ты сделаешь это, эта дыра больше не сможет тебя мучить. Флинт ничего не говорит, но он слушает. Я могу сказать. И впервые почти за неделю ему удаётся улыбнуться мне. Это не его обычная очаровательная улыбка, но это улыбка, и я приму её. Я не знаю, что сказать Колдер, которая прижимает колени к груди и раскачивается, но я знаю, что она тоже слушала, что я говорила Флинту. И по мере того, как я осознаю, что она справилась — что они все справились, — я вижу, как она наконец начинает по-настоящему дышать. — Тебе следует снова покрасить ногти для Ямы, — предлагаю я, выдерживая её пристальный взгляд. Я знаю, что если Колдер ухаживает за собой, с ней всё будет в порядке. И поэтому я жду. И жду. Кажется, это занимает у неё целую вечность, но в конце концов она кивает и тянется под кровать за баночкой синего лака для ногтей с блёстками, и я вздыхаю с облегчением. С Колдер всё будет в порядке. Со всеми. Мы прошли через это, может быть, немного потрёпанные, но мы сделали это. В конце концов, мы все направляемся к своим кроватям, чтобы немного отдохнуть. Даже Хадсон, хотя сначала он проводит, как я искренне надеюсь, свой последний час в душе, пытаясь смыть мою воображаемую кровь со своей кожи. Но мы все стараемся хотя бы немного поспать. Потому что мы знаем, что будет дальше… Я не могу остановить стук своего сердца несколько часов спустя, когда мы снова начинаем двигаться — хотя и в гораздо более спокойном темпе, чем в Камерной рулетке. Это длится всего около пятнадцати секунд, а затем каждый свет в комнате становится ярко-фиолетовым. — Что происходит? — спрашивает Хадсон, с весёлым трепетом разглядывая фиолетовые огни. Реми ухмыляется, открывая дверь в полу, через которую обычно поступает наша еда. — Держитесь за свои деньги и свою магию, парни и девушки, потому что мы наконец-то сделали это. Добро пожаловать в Яму.