Covet/Желание

В этом чёртовом бальном зале нет никакого оружия, ничего, что я могла бы использовать, чтобы свалить великана — в чём, собственно, и суть. Харон лишил комнату всего, что могло бы пригодиться Хадсону и мне…или так он думал. Но есть одна вещь, которую он забыл взять, одна вещь, которой меня определённо научили мои месяцы в Кэтмире, может быть чертовски хорошим оружием. Люстры. И это не просто какие-то люстры. Сначала я подумала, что они сделаны из костей, как те, что были в туннелях в Кэтмире. Но, присмотревшись к ним поближе, я понимаю, что они сделаны из зубов и клыков животных. Что ужасно и ужасно — о чём, чёрт возьми, думал Харон? — Но и не бесполезно в моей нынешней ситуации. Потому что там есть пара бивней нарвала, которые могли бы выполнить эту работу. А если нет, что ж, сотрясения тоже хороши. Мазур вернулся, и он зол, поэтому я уворачиваюсь от одной огромной ноги и убегаю в другой конец бального зала с ним на хвосте. Он ещё больше злится теперь, когда соскучился по мне, и начинает колотить кулаками по земле, как будто играет в игру «Ударь крота». Или, что более вероятно, в какую-то Грейс. Не так уж трудно увернуться, когда он использует только один кулак, но когда он начинает использовать оба, мне приходится прыгать вокруг, как лягушке на скорости, чтобы не получить блин. Но затем Хадсон подходит ко мне, Эфес следует за ним по пятам. Я бросаю на него взгляд «какого чёрта» — я сейчас немного занята, пытаясь не быть раздавленной одним гигантом, — но потом он делает что-то гениальное. Он начинает исчезать маленькими движениями взад-вперёд вокруг гигантов — рядом с ногой одного, затем другого, зигзагами и зигзагами. Между этим и тем, что я продолжаю прыгать, чтобы избежать ударов кулаками, не проходит много времени, прежде чем гиганты полностью сбиты с толку — и бьют и пинают друг друга, пытаясь добраться до нас. Что выводит их из себя — и друг из друга — и даёт нам с Хадсоном небольшую свободу действий, чтобы добраться до другого конца бального зала, не беспокоясь о том, что нас раздавят. Я задыхаюсь к тому времени, когда мы добираемся туда — даже если он не исчезает, я не могу поспевать за Хадсоном — и я кладу руки на бёдра и жестом зову Хадсона ближе ко мне. — Я знаю, у тебя проблемы с исчезновением, но ты думаешь, что сможешь сделать это ещё два раза? — спрашиваю я, делая глубокие вдохи в лёгкие, каждый из которых причиняет боль больше, чем предыдущий. — У меня есть план. — Я сделаю всё, что тебе нужно. Ты знаешь это. — Он немного наклоняется, пока его лицо не оказывается совсем рядом с моим. Затем он украдкой быстро целует его, прежде чем спросить: — Каков план? Та часть толпы, которая в настоящее время не освистывает гигантов за то, что они дерутся друг с другом, сходит с ума от поцелуя, но я игнорирую их. Что за придурки вообще появляются на матче гладиаторов, не говоря уже о том, чтобы появиться и захотеть немного романтики со своей кровью? Придурки. — Я собираюсь использовать себя в качестве приманки, — говорю я ему, — и вытащить их обоих в центр арены. Если я смогу подержать их там несколько секунд, не разорвав на части, как ты думаешь, сможешь ли ты отпустить веревку на одной из люстр, прежде чем исчезнуть в другом конце бального зала и отпустить другую люстру сразу после этого? Его глаза загораются. — Ты собираешься попытаться вырубить их люстрами? Мне это нравится. — Да, ну, это не совсем оригинальная идея, — говорю я ему с гримасой. — Ты забыл ещё одну вещь, которую я пережила в Кэтмире — смерть от люстры. Но если нам повезёт, это может сработать сегодня. — Скажи мне, когда будешь готова, и я займусь этим, — говорит он, и его голос звучит так же самоуверенно, как у Хадсона, к которому я привыкла. Но его глаза затуманены, а дыхание немного поверхностнее, чем обычно. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — спрашиваю я, когда гиганты перестают пытаться ударить друг друга и снова начинают крушить землю — потому что, очевидно, они ещё не поняли, что мы уже ушли. Хадсон был прав. Нет абсолютно никакого способа, чтобы умереть от рук этих двух неуклюжих придурков. Мой приятель дерзко ухмыляется мне, потому что он может быть подавлен, но Хадсон Вега не знает, что значит «уйти». Затем он говорит: — Не волнуйся, я в порядке. Я понял это, любимая. И есть что-то в том, как он это говорит, что-то в его полной готовности просто поверить, что я знаю, о чём говорю, что заставляет меня чувствовать себя правильно. Ну, это и то, как он назвал меня «любимой», как это сорвалось с его языка и прозвучало так чертовски идеально. И вот так просто, я знаю. Я люблю Джексона — часть меня всегда будет любить Джексона. Как я могла не сделать этого, когда я одна из счастливчиков? Моя первая любовь — действительно отличный парень, и мы нашли друг друга, когда я была потеряна и одинока и больше всего нуждалась в нём. Но эта девушка? Грейс, которая была безумно влюблена в него и которую он безумно любил? Она ушла и была там уже некоторое время. Эта девушка была напугана, одинока и наивна. Она нуждалась в защите. Более того, она хотела защиты так же сильно, как он хотел защитить её. Но ведь именно такова юная любовь, не так ли? Это идеалистично, взрывоопасно и идеально…пока этого больше нет. Пока она не взорвётся, или не исчезнет, или вы просто не двинетесь дальше. Я двигалась дальше в течение тех трёх с половиной месяцев, которые я не помню. Я изменилась, а Джексон — нет. В этом никто не виноват. Всё просто так, как есть. И я знаю, что в конце концов всё будет хорошо. Что у нас с Джексоном будет прекрасная совместная жизнь, как только нам удастся получить Корону и наша брачная связь восстановится. С ним всё будет хорошо, его душа больше не будет разорвана в клочья, и мы будем хороши друг для друга. Он научится больше уважать меня как равную, а я научусь позволять ему заботиться о мелочах, которые не так уж важны. Он удивительный парень, и мы будем удивительными правителями вместе. Я делаю глубокий вдох, затем выдыхаю так медленно, как только могу. Потому что бессмысленно грустить. Бессмысленно хотеть чего-то большего, когда у меня уже так много есть. Бессмысленно сожалеть о том, что должно быть, особенно когда то, что должно быть, спасает того, кого ты любишь. Но правда в том, что я хочу Хадсона. Я люблю Хадсона. Я думаю, что поняла это с того момента, как вышла на тренировочное поле Лударес и увидела, что он читает «Выхода нет». Он дулся, потому что я пошла навестить Джексона — я, конечно, тогда этого не знала, — поэтому, когда он дразнил меня из-за моего нижнего белья, я была лёгкой добычей. Но с самого начала с Хадсоном всё было по-другому. Он видел каждую частичку меня, даже ту, которой я не горжусь. Он забирал меня в мои хорошие дни и дразнил меня из-за моего плохого настроения в мои самые неприятные дни, и он любил меня всё это время. Он верил в меня, несмотря ни на что. Он защищает меня — конечно, защищает, — но он делает это совсем не так, как Джексон. Он подталкивает меня, верит в меня, хочет, чтобы я была самым сильной и лучшей, какой только могу быть. Он прикрывает мою спину — он всегда будет прикрывать меня, — но ему так же нравится, когда я сильная. Ему нравится, когда я стою сама по себе. Ему нравится обалденная горгулья так же сильно, как и не совсем обалденный человек. Он умный, забавный, саркастичный, милый, сильный, добрый и горячий. Он — всё, чего я когда-либо могла желать в парне, всё, чего я когда-либо могла желать, всё в одном невероятно сексуальном пакете. И я никогда не говорила ему об этом. Даже когда он сказал мне. Я просто отбросила это, отказалась признать это, никогда даже себе в этом не признавалась. И теперь мы застряли на этой арене, и я могу делать все пренебрежительные комментарии о гигантах, которые я хочу, но мы оба знаем, что если мы сделаем один неверный шаг — если мы отстранимся на одну секунду — тогда мы полностью облажаемся. Не было бы ни Короны, ни эмоциональных заявлений, ничего, кроме боли, смерти, потери. И это несправедливо — по отношению к любому из нас. Я не могу рисковать тем, чем мы должны рисковать здесь, не могу продолжать жить до конца наших дней и не дать ему понять, что я чувствую. Он начинает двигаться мимо меня, собираясь бежать, но я хватаю его за запястье. Положили мою дрожащую руку на его прекрасное, любимое лицо. И сказала единственное, что стоит сказать в такое время. Единственное, что стоит сказать такому мужчине, как этот. — Я люблю тебя. На секунду он выглядит испуганным, его голубые глаза расширяются и становятся дикими, когда они ищут моё лицо, я не знаю, что. Но потом эта чёртова ямочка на его щеке начинает играть, когда он ухмыляется, ухмыляется и ухмыляется. Но всё, что он говорит, это: — Я знаю. — Серьёзно? Ты собираешься быть Ханом, чёрт, Соло прямо сейчас? — спрашиваю я, хотя мне приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от смеха. Потому что, о Боже, как я люблю этого мужчину. — Извини, — Обе брови поднимаются от оскорбления. — Но никогда не бывает плохого времени, чтобы быть Ханом, чёрт, Соло. Кроме того… — Он усмехается. — Я всё это время знал. Я просто ждал, когда ты наверстаешь упущенное. — Да, что ж, я полностью занята, — говорю я ему, наклоняясь и целуя его ещё раз. — А теперь давай сделаем это, хорошо? Я более чем готова убраться к чёртовой матери из этого места. Он тянется ко мне, но я убегаю, крича, хлопая в ладоши и производя как можно больше шума, чтобы убедиться, что гиганты следуют за мной. И это работает. Мазур бежит прямо на меня, как будто он в огне, а я единственная поблизости. Я машу рукой, а затем посылаю ему лёгкий поцелуй, чтобы разозлить его. Но когда я поворачиваюсь, чтобы сделать то же самое с Эфесом, я понимаю, что у нас проблема. Потому что он направляется прямо к Хадсону с такой интенсивностью, что ничто и никто не встанет у него на пути.