Французский — язык любви

      Оля с Полиной в свою очередь тоже времени зря не теряли. Довольно формально поздоровавшись с Кариной, они приступили к делам насущным. Прирождённый командир, Оля быстро распределила обязанности, и каждый занялся своим делом.       — Новый год для меня в последние несколько лет совсем не праздник, — сказала Оля, когда они с Полиной доставали из кладовой покрытые густым слоем пыли гирлянды.       — Оно и видно, — скривила губы брюнетка, — такая пылища. Явно их не год назад в последний раз вешали.       В подтверждение словам о пыли девочки несколько раз чихнули. Полина протянула подруге платок:       — Да уж, украшения надо будет выбить, как ковры. Но всё равно этот Новый год будет особенным.       — Не сомневаюсь. Но хочется, чтобы старый уже наконец закончился. Он принёс мне достаточно несчастий.       — Не могу не согласиться.       Под чутким руководством Оли работа закипела, и не прошло и часа, как по всему дому уже были развешаны различные гирлянды, мишура и праздничные растяжки. Но Оле всё равно что-то не нравилось: ей казалось, будто нечто очень важное упущено, но что именно — не знала, и самое противное было в том, что это "что-то" по ощущениям было совсем рядом, но всякий раз умудрялось ускользнуть. Для перфекционистки Оли это было мучительно вдвойне.       — В чём дело, Оля? — заметив задумчивость подруги, поинтересовалась Полина.       — Сама не знаю. Но вот не нравится мне что-то. Вроде и всё есть, а вроде и нет. Наверное, я уже с ума схожу.       — Я полагаю, тебе не хватает новогоднего настроения. Постарайся расслабиться хоть сейчас.       — Наверное, я до самой смерти теперь не смогу расслабиться, — мрачно обронила Оля.       — Не драматизируй, пожалуйста.       — Не говори о том, чего не знаешь, — сердито отчеканила Петрова. — Я должна быть всегда настороже, чтобы, если что, постоять за себя и не растеряться.       Такой ответ Оли слегка задел Полину, но она сделала вид, что всё нормально, и перевела разговор в другое русло:       — А как ты представляешь себе комнату мечты?       Полина попала в точку, и, ещё мгновение назад поникшая, Оля стала с жаром рассказывать и показывать, куда она что хочет поставить. Творческое начало стремительно прорастало в девочке. Кто знает? Может быть, она бы могла стать дизайнером не только одежды, но и помещений:       — Вот здесь я бы хотела поставить пианино: для этого надо будет, как понимаешь, шкаф отодвинуть к другой стене и чуть-чуть подвинуть комод. Письменный стол лучше раскладной, конечно, но это будет сложно устроить, — его поставлю в центр. А на свободных местах по углам расставлю манекены, на которых буду дорабатывать свои наряды. Вместе с тобой, надеюсь. Ну для материи надо будет ещё либо комодик, либо хотя бы корзинку поставить. Книжный шкаф расширить. Жилплощадь маленькая, но делать нечего. Антону в этом плане хорошо: рисунки у него без рам, так что они компактны.       Водя Полину за руку по комнате и обрисовывая ей план последующей реконструкции, Оля действительно заметно воспряла и воодушевила впридачу и Морозову:       — У тебя такое живое воображение, Олечка! И всё так чётко при этом: тут — одно будет, там — другое.       — Это я всё буквально вчера-позавчера придумала.       — Вот и я говорю: молодец ты.       — Смотри не перехвали меня, Полина, а то ещё наглеть начну, а ты мой характер уже успела почувствовать, — сказала Оля.       — Да мы тут все не без него, — ответила Полина. — И я, кажется, поняла, что тебя тревожит.       Оля вопросительно посмотрела на подругу. Последняя поспешила объяснить:       — Ты имеешь большие планы на будущее. Ты уверенный в себе человек и готова очень много работать для достижения цели, и тем сильнее тебе не хочется, чтобы что-то нехорошее из прошлого обратило все старания в прах. Старые украшения, думаю, — это лишнее напоминание о прежней жизни, а тебе хочется с ней порвать и твёрдой походкой идти вперёд — к своим целям. В этой проблеме так много аллегорий и символизма: Новый год — новая жизнь, пыль на украшениях — призраки прошлого. Но ты девочка умная и, наверное, всё поймёшь.       — Да, пойму, — тихо произнесла Оля. Её сосредоточенный взгляд выдавал кропотливую умственную работу и беззвучно сигналил "не отвлекать!". Какое счастье, когда люди очень тонко чувствуют друг друга, понимают условные знаки, намёки. Когда же этого нет, нередко могут возникать ссоры, и вовсе не комического характера. Непонимание способно рождать раздражение, недовольство и даже толкать на очень жестокие поступки, а ведь так часто люди, совершая что-то, полностью уверены в своей правоте и на тот момент находят оправдания своим действиям, но проходит время, наступает взросление, осознание, и они начинают жалеть о содеянном. Вот только исправить уже ничего нельзя. Но едва ли жизнь с извечным чувством вины может сделать кого-то счастливым. Жалела ли Катя о своём прошлом поведении? Да. Но у неё был такой характер, что всё то, ушедшее, она вспоминала крайне редко, в моменты всплесков откровений, и старалась навсегда порвать с запятнанными страницами жизни. Чего не скажешь о Полине. Она всё время боялась, что прошлое аукнется и порушит новое, созданное. И как бы ни старались убедить её в обратном отец и друзья, говоря, что абсолютно все совершают ошибки, страхи никуда не уходили. «Отпусти прошлое», — предложение всего из двух слов, в котором нет даже подлежащего, но какое же при этом сложное по смысловой нагрузке. «Без прошлого нет будущего». Сложно с этим поспорить, вот только прошлое надо держать на безопасной дистанции, не давая подойти слишком близко. Оля это прекрасно понимала, а потому просто не могла себе позволить жить воспоминаниями раннего детства, когда она ещё была обычным радующемся жизни ребёнком. Всё это ушло, навсегда, и надо жить дальше.       — Всё ты правильно говоришь, — наконец произнесла Оля. — Но давай не будем о грустном. Пусть всё, что нас так тревожит, останется в этом году. Вместе мы сила. Смотри, какие результаты: ещё дня три назад я и слышать про Новый год не хотела, а теперь вот втянулась в эти хлопоты.       — Всё-таки хорошо ты говоришь.       — Не по возрасту? — улыбнулась Оля и сняла очки, чтобы протереть их.       — Не по стереотипам, — уточнила Полина и вдруг изменилась в лице. Оля, оторвавшись от очков, с немым вопросом перевела взгляд на подругу.       — Нет-нет, ничего, — махнула рукой та и вновь обаятельно улыбнулась. За последнюю неделю Антон не раз про себя отмечал, что улыбки у всех близких ему девочек просто удивительны: влюблённая и пленительная у Кати, родная и трогательная — у Оли, тёплая и дружелюбная — у Полины и добрая и светлая — у Люси. — Просто чуточку завидую Антону, что у него есть такая сестра.       —Я девочка с характером, как ты помнишь, так что Антону часто достаётся, — напомнила Оля.       — Думаю, это вторично. Ты ведь на всё для него готова.       — Мой брат для меня — самый главный человек, — серьёзно ответила Оля. — Что бы ни случилось.       — Да, мы все это понимаем, — улыбнулась брюнетка. Оля покачала головой:       — Кроме Антона.       — Да нет, он тоже. Просто не всегда умеет это показать.       — Что верно, то верно.       Они замолчали, каждая думая о своём, но раз за разом мысли упирались в прошлое. Оно вновь подступало, не давая свободу мыслям, не позволяя двигаться дальше. Скрытность Оли не играла ей на руку в этой ситуации. Она боялась выглядеть слабой и всякий раз внутренне строго судила себя за лишнее слово, за каждую слезинку. На это были свои причины: полное равнодушие родителей, а потом и брата явно не способствовало открытости. И даже Люся часто не могла вытянуть из Оли ни слова. Полина тоже оставалась со своими противоречиями наедине. Но если у Оли имело место желание сохранить статус и удержать ситуацию в своих руках, то Полина не хотела показаться назойливой, навязываться, часто винила себя, будучи очень мнительной. Итог один и тот же, но причины разные. И именно поэтому девочки сошлись. Но сейчас, на пороге нового года, они, несмотря на то что говорили правильные вещи, всё здраво анализировали и разбирали, были всё же в смятении.       — И почему мы так часто сами всё усложняем? — произнесла Полина, немигающе смотря куда-то вдаль.       — Не знаю, — пожала плечами Оля. — Наверное, это один из риторических вопросов жизни.       — Скорее всего.       — Знаешь, если мы заговорили об Антоне, давай я тебе кое-что покажу, — Оля встала и повела ещё ничего не понимающую, но уже заинтригованную Полину в свою комнату. Предложив подруге сесть на диван, Петрова вытащила из ящика фотоальбом и стала сосредоточенно искать нужную фотографию.       — Вот, — сказала Оля, передавая альбом Полине, — посмотри.       На раскрытых страницах взору брюнетки открылись фотографии начала 90-х годов: маленький Антон держал на руках новорождённую Олю, привыкая к роли старшего брата. На другой карточке уже подросшая Оля играла с Антоном в конструктор, и оба, очевидно, прекрасно проводили время. Завершало композицию фото празднования нового 1996-го года (так гласила подпись): хохочущая Оля сидела у брата на руках и обнимала его за шею.       Полина невольно улыбнулась от умиления и взглянула на Олю. Та с каким-то печальным ностальгическим чувством обводила глазами до боли знакомые, но в то же время как будто чужие, не её фотографии. Девочка сняла очки и отвернулась к окну.       — Я показала тебе это не затем, чтобы вновь поплакать над прошлым, которое не вернуть, — сказала она. — Просто хотела, чтобы ты ещё раз увидела, как важен для меня брат.       — У этого чувства глубокие корни, — ответила Полина. — Но могу и я тебя заверить, что оно взаимно. Когда мы тесно общались с Антоном в шестом классе, он очень много о тебе рассказывал, и говорил с любовью и трепетом. Понимаешь... — Морозова запнулась, понимая, что дальше будет говорить жуткие банальности и обращаться к стереотипам, но делать было нечего. — Антон — мальчик. Подросток. И в этих вещах типичный. Вот ему и сложно выражать свои чувства. Гормоны играют, все дела.       — Да уж, — поморщилась Оля, — это я заметила. Особенно наблюдая за его отношениями с Катей.       — Пубертат — он такой. А если ещё от природы характер ого-го, то будет нескучно уж точно, — усмехнулась Полина. — Но в подростковом возрасте есть свои плюсы.       — Ага, прыщи и менструация, — фыркнула Оля.       — Ну почему, не только, — возразила подруга. — Краситься можно, одеваться по-новому, целоваться спокойно с мальчиками.       — Да уж, — всё ещё предаваясь скепсису, хмыкнула Петрова, — плюсов выше крыши.       Полина лишь развела руками, не зная, как ещё прорекламировать отрочество:       — В каждом возрасте, я думаю, есть свои плюсы, но ты всё сама поймёшь, когда станешь подростком. Такие вещи нужно только на себе испытывать.       — Да ладно, — Оля смахнула наваждение, — это я опять в свой сарказм ударилась. Для меня, думаю, будет главным, что мою персону станут более серьёзно воспринимать. И я сейчас не про Антона. Я про других, — девочка вновь помрачнела, подняв свою больную тему. — Для учителей мы с Люсей как ходячие экспонаты. Для одноклассников — просто странные. Может, с возрастом в нас увидят и просто людей?       В этом вопросе был настоящий крик души! Как часто слышала Оля слова восхищения в отношении её ума, талантов, но редко кто видел за всем этим обычного человека, 8-летнюю девочку Олю Петрову, у которой тоже иногда болела голова и которая, как и все, уставала. Что скрывать, Оле нравилось иметь авторитет в классе, быть "Олей непобедимой", но для большинства у неё априори всё всегда было нормально. Некоторые и вовсе завидовали однокласснице, наивно полагая, что её хорошие оценки и острый ум — залог счастливой жизни. Да, Оля сама была скрытной, могла казаться даже холодной, но ей хотелось, чтобы в ней видели человека, её личные качества, а не только "феномен" и "странную". Как бы сильно Оле ни было всё равно, что о ней думают, сам факт наличия этого клейма не давал ей покоя. Да, не такая, как все, да, пожалуй, такие результаты в 8 лет — действительно редкость, но почему же сразу это унизительное "странная". Оля не испытывала острой жажды множества знакомств (иначе бы она в своё время не свела общение с девочками на нет), но ей не хотелось, чтобы в ней видели диковинную вещь или даже способ потешить своё самолюбие. Оля уже думала и об этом: для кого-то знакомство с ней, а впоследствии, возможно, и роман способствовали бы продвижению по учёбе, не говоря уже о престиже в глазах остальных. Люся считала это теорией заговора и посоветовала подруге не забивать голову, однако потом и сама задумалась об этом. Требовательный характер Оли, конечно, выдержал бы не каждый, да и сама она не любила к себе пускать, но вероятность была...       — Не таким, как большинство, всегда тяжело, — вздохнула Полина и положила руку на маленькое, детское, но такое твёрдое плечо подруги. — Я и правда не знаю, что тут сказать. Только время покажет.       — Время... — задумчиво повторила Оля и перевела взгляд обратно на альбом. — За эту неделю, мне кажется, со мной произошло больше событий, чем от дат этих фотографий. А проблемы некоторые никуда не деваются. Обсуждаем их, разбираем, вот только на месте топчемся на самом деле.       — Какие-то проблемы как хроническая болезнь. Остаются навсегда.       — Хорошее сравнение, — оценила Оля.       — Спасибо, — улыбнулась Полина, — вот только таким проблемам, как и болезни, нельзя давать перейти в тяжёлую форму.       — Вот с этим у нас с тобой трудно. Циклимся же на них.       Морозова кивнула. «Да что ж такое! — с досадой думала она, — опять хандра начинается! Мы такими темпами ничего не украсим.» Будто бы прочитав Полинины мысли, Оля захлопнула альбом, убрала его на место, по-хозяйски оглядела комнату и деловито произнесла:       — Ну ладно, хватит нам уже сидеть. Пора работать.       Не дожидаясь повторного приглашения, Полина тоже поднялась и последовала за Олей обратно вниз, к коробкам.       Оказалось, что состояние украшений не такое уж и безнадёжное. Стоило смахнуть слой пыли, как они обрели достойный вид. Началась плодотворная трудовая деятельность. Когда дошла очередь до комнаты Антона, Оля зашла туда первая и осмотрела помещение на наличие вещей, которые могли бы смутить гостью. В глаза девочке сразу бросился портрет Полины, так и оставленный Антоном на стене.       — Ну ты, братец, и растяпа, — недовольно, но с сестринской любовью цыкнула Оля, осторожно сняла будущий подарок со стены и положила в ящик стола. Ещё раз окинув взором комнату, девочка удовлетворённо кивнула и позвала Полину.       Когда всё было украшено, а наряженная ёлка заняла своё место в комнате Оли, озаряя её светом разноцветных огней, девочки решили отдохнуть. После такой работы (в особенности учитывая скрупулёзность Оли) они заслужили передышку.       — Прямо не узнаю свою комнату, — сказала Оля, устало садясь на кровать, — так всё красиво.       И действительно, атмосфера праздника наконец-то проникла в дом Петровых. А атмосферу, какое-то особое, волшебное внутренннее чувство лучше с кем-то разделить. С кем-то очень близким, кто это поймёт, как никто другой. Повезёт, если в жизни встретятся такие люди. В этом вопросе удача была на Олиной стороне. Переполняемая чувствами благодарности и нежности к подруге, Оля, глядя на неё чистыми-пречистыми глазами произнесла:       — Я так рада, что у меня есть такая подруга, как ты.       В глазах Полины выступили слёзы. Она и по натуре была человеком довольно чувствительным, но то, как Оля сказала ту фразу, растрогало Морозову мгновенно. Крепкие объятия — лучший ответ. И больше, пожалуй, добавлять ничего не нужно.       Вскоре Карина позвала девочек ужинать. Вспомнив о своей роли хозяйки и просто матери, Карина старалась с головой уйти в быт, и потому, узнав, что в гости придёт Полина, вовсю хлопотала у плиты, желая удивить гостью и родную дочь чем-то эдаким.       В отличие от Антона, у Оли с матерью ещё не было разговора, который бы поспособствовал их сближению, поэтому девочка была особенно рада присутствию подруги. Это довольно необычно, но 8-летняя Оля нуждалась в матери много меньше, чем её 14-летний брат. Но тем не менее скандалы были не нужны, и потому Оля, загнав свой характер куда подальше, приготовилась чинно и благородно отужинать с матушкой. Именно так высокопарно Оля и подумала, понимая, что ни о каких нежностях по-прежнему не могло идти и речи. Полина же готовилась, в случае чего, стать буфером и разрядить обстановку.       На ужин был печёный картофель с чесночным соусом.       — Ну как вам? — взволнованно спросила Карина.       — Очень хорошо, — сухо ответила Оля, но всё-таки не удержалась от комментария. — Хотя я обычно посыпаю укропом уже при подаче.       — Очень вкусно, — тут же отреагировала Полина и натянуто улыбнулась. Оля удивлённо посмотрела на неё, но промолчала. Карина же была вполне довольна ответами и сама села за стол.       Нельзя сказать, что была звенящая тишина, но и живого разговора тоже не было. А была какая-то вялотекущая и словно бы никому не нужная пустая беседа. Во время перепалок Кати и Антона Полине не раз приходилось быть паралментёром, поэтому и сейчас она решила действовать.       — Олечка, — обратилась она к подруге, — ты уже решила, в чём встретишь новый год?       — В платье синем, наверное, — безучастно ответила Оля, бесцельно водя вилкой по тарелке. — Только воротничок хорошо бы пришить.       — Как у Кати было?       — Да, — Оля глубокого вздохнула, а выражение её лица выражало полную безысходность. Девочка, не поднимая глаз от тарелки, разочарованно фыркнула. — Поль, думаешь, я совсем дура и ничего не понимаю?       — О чём ты? — спросила Полина. Мать внимательно следила за происходящим и старалась не раскрывать рот, понимая, что сейчас, возможно, решается судьба их с дочкой отношений на ближайшее время. Не то что бы планы применительны к чувствам, связям, взаимоотношениям, но приблизительный расчёт сделать можно.       — Ты пытаешься сейчас устроить нам с матерью разговор, не так ли? — произнесла с вызовом Оля, сделав акцент на последних трёх словах, и, не дав подруге и рта раскрыть, продолжила. — Так вот. Я понимаю, что лёд должен таять и так далее, — в следующее мгновение пристальный, немигающий и суровый взгляд дочери обратился к Карине, — от своих слов, так сказать, не отказываюсь, но большой вопрос: о чём нам говорить. Да, тогда мой эскиз юбки был очень кстати, но сейчас что?       От тона Оли, леденящего душу, не то что матери, Полине стало не по себе, но она не посмела перебить Олю — было ясно, что то, что ранее умалчивалось и сглаживались, рвалось наружу, и Морозова чисто по-человечески понимала подругу: всё такое нужно оставить в старом году. А Оля тем временем продолжила:       — Я не буду лицемерной, если скажу, что весь этот условный спектакль с примирением мы тогда сыграли ради друг друга: я ради брата и Полины, она ради друзей, Катя ради Антона, но настоящее примирение намного сложнее. Я ещё долго не смогу забыть, как бы ни хотелось, в какой ад была превращена моя жизнь. Но ради брата я пойду на медленное, но сближение. У него должен быть дом. Где его любят, где его поймут и обогреют. И, чего греха таить, простят. Только ты не должна пить, устраивать свои закидоны. Забавно, понимаю, от восьмилетки такие речи слушать, но я за Антона любого разорву. Даже родную мать, — голос Оли достиг апогея жёсткости. Она была настроена решительно и даже рефлекторно сжала кулачки. За стёклами очков был взгляд не ребёнка, а человека, который уже имел представление о жизни, прошёл огонь, воду и медные трубы и не сломался. Такие испытания закаляют характер, делают сильнее, но и привносят в него такие качества, как жёсткость, бескомпромиссность. Полина буквально не узнавала подругу, никогда до этого она ещё не видела её такой...       В последовавшей за речью Оли гробовой тишиной, казалось, тонули все посторонние звуки: тиканье часов, гул ветра за окном и даже дыхание. Полина с одной стороны очень хотела разрулить эту ситуацию, помочь подруге, но с другой — она просто растерялась. Морозова, сама того от себя не ожидая, с мольбой взглянула на Карину, чтобы та хоть что-то промолвила. Да, вот уже не раз герои сталкивались с молчанием, самым разным, и рано или поздно находили из него выход, но здесь... Всё было таким гнетущим, колючим, даже удушающим, как будто чья-то невидимая ледяная рука ложилась на шею и медленно её сдавливала, хотелось открыть окно, чтобы морозный воздух освежил атмосферу, но он, вероятно бы, только усилил холод. Оля ещё сильнее сдвинула брови, на лице застыла суровая маска, где не было места даже иронии. Полина испуганно переводила взгляд то на Карину, которая сидела, поджав губы, то на подругу. Морозовой уже хотелось закричать: «Да что же это в самом деле! Перестаньте молчать!», как вдруг мать нарушила безмолвие:       — Точно так же, только уже по отношению к тебе, вчера говорил Антон.       — Антон? — удивилась Оля, и с лица мгновенно слетели все маски, сменившись на растерянность, в которой проглядывало что-то уже безнадёжно забытое — что-то детское. Чисто инстинктивно поправив очки, Оля нервно пожала плечами, ещё не до конца всё осознавая.       — Да, Антон, — подтвердила Карина, — он с такой гордостью, с такой любовью о тебе говорил, желал уберечь от новых потрясений, защитить. И сказал, что никогда не простит Борису тебя.       В глазах Оли внезапно выступили слёзы — отчасти от переизбытка эмоций (всё-таки ей было тяжело произносить ту речь), отчасти от открывшейся информации. Да, Антон защищал её и когда вернулась мать, но если вспомнить совсем недавний разговор с Полиной, то такую ярую самоотверженность брата она не то что бы ожидала, уже привыкнув быть главным защитником, командиром и мастером по решению проблем. Дрожащими руками она сняла очки и неожиданно робко обратилась к Полине:       — Поля, дай мне платок, пожалуйста.       Оцепеневшая от непонимания происходящего Полина молча выполнила просьбу. Промакнув лицо, Оля откашлялась, стараясь вернуть голосу прежнее хлоднокровие, но едва ли это могло произойти в полной мере — ведь все мысли её были обращены к самому любимому, самому главному человеку в жизни — брату, который заступился за неё. Сильным людям, возможно, даже острее, чем остальным, необходимо ощущение защищённости, которое могут дать так тонко, точно, прямо, но и ненавязчиво только по-настоящему близкие люди.       — Ну раз говорил, то ладно, — медленно произнесла Оля, ещё и ещё раз мысленно обращаясь к смыслу сказанного матерью: её Антон, её любимый брат, за неё заступился! Как он вырос в её глазах! В этом аспекте Олю должна была прекрасно понимать Катя, которая буквально расцветала и влюблялась ещё сильнее, когда Антон совершал какой-то красивый поступок, как когда, к примеру, нёс её по лесу на руках. И обе девочки в полной мере на себе испытали, что любовь к Антону может не только радовать, но и делать очень больно. Сложная это вещь — человеческие отношения.       А между тем разговор наконец-таки завязался, и густая тишина мало-помалу ослабляла свою железную хватку. «Эти эмоциональные качели меня доведут», — подколола сама себя Оля. Говорили в целом ни о чём: о том, как завтра соберутся, как всё будет устроено, какие блюда будут. Оля обещала поделиться некоторыми рецептами, выписанными ещё в сентябре из большой кулинарной книги, которая неизвестно как оказалась в школьной библиотеке. Полина напомнила планировку своего дома, и вроде бы всё было хорошо. Вроде бы... Подумав, что матери с дочкой надо поговорить наедине, Полина отлучилась якобы в туалет, а сама встала на безопасное расстояние и прислушалась к звукам на кухне.       — Оля, я правда хочу, чтобы всё наладилось, — сказала мать и подошла к Оле. Девочка словно сжалась в комок и зажмурила глаза, всем своим видом показывая «не трогайте меня! У меня ещё есть броня». Карина осторожно положила руку ей на плечо, но Оля даже не шелохнулась — её ладони, сложенные в замочек (какая символичная деталь!) упрямо лежали на груди.       — Время, мама, нужно время. Не сейчас, — прошептала Оля. Мать так же аккуратно убрала руку, едва заметно кивнула и вернулась на свой стул. Поняв, что бо́льших результатов ждать бессмысленно, Полина вошла на кухню.       — Время, Поля, нужно время, — тихо повторила Оля. С этим брюнетка поспорить не могла.       А между тем следующий день обещал быть очень волнительным, суетливым, хлопотным, важным и очень долгожданным...