cold white light

Баджи не улыбается. Когда в очередной раз бьет кулаком, уже не чувствуя собственных пальцев от судороги и боли, по некогда красивому и такому родному лицу, походящему сейчас больше на кровавое месиво. Он продолжает держать одну руку на его плече, будто пытается хоть как-то дать знать, что он все еще с ним, или же просто боится встретить сопротивление со стороны недвижимо лежащего друга. Чифую уже не дергается, не сопротивляется и не пытается что-то сказать. Он перестал. Кажется, он отключился несколько ударов назад, но это не останавливает Кейске, не удерживает от едва давших слабину ударов. «Только лишь от усталости», — отмахивается парень про себя. В первую очередь в свою ложь нужно поверить самому. И когда он начал входить во вкус, когда начал бить — биться, словно в агонии сам, — Чифую с завидной жестокостью, он даже поверил. Поверил: ему плевать на то, что с ним будет дальше. Ему нестрашно смотреть за тем, как от его костяшек лопаются капилляры, и трескается кожа. Его не пробирают до дрожи глухие стоны и попытки парня безболезненно сглотнуть слюну и наверняка стекающую в глотку кровь: Баджи не скупился на удары по его щекам, скулам и губам. Ему нравятся и возгласы вальгалловцев, и то, как они переходят в робкие перешептывания, будто он не слышит. «Это ведь его зам, он ему был предан». И Баджи верит себе. Верит, что ему плевать. Уже плевать. На то, что Мацуно не просто его зам, на то, что он теперь предан не только ему, но и им. На то, что если он и придет в себя, поправится, то далеко не скоро. На то, что, если он продолжит, он его убьет, черт возьми. Баджи должен верить себе. Только вот Чифую ему так и не поверил. «Если начал, то бей, чтобы они тебе поверили», — шепот после первых ударов, поваливших парня с ног на холодный бетонный пол. И этот открытый, искренний взгляд бирюзовых глаз, будто он точно знает, что во всем этом есть какой-то смысл. Или же это просто слепая вера, что все не напрасно, что он страдает, что он терпит болезненные удары от своего друга, от своего капитана, от своего… Баджи не просто так. Этот взгляд будет преследовать Баджи в кошмарах. Как и изувеченное собственными руками — теперь их никогда не отмыть — лицо парня, на котором раньше хотелось оставлять лишь невесомые поцелуи, а не синяки и ссадины — от них точно останутся бледные шрамы. Нет, Баджи себе ни за что не поверит. Поэтому он не улыбается. Баджи не знает, слышит ли он его. Когда он говорит о смерти Шиничиро так, будто это что-то естественное, хотя сам до последнего верил: в его смерти не было ничего естественного. Когда говорит о том, как пытался угнать мотоцикл вместе с Казуторой, когда говорит о том, как попытка окончилась совершенно глупой и бесполезной — этого он, конечно, не говорит — смертью. Слышит ли он его голос, такими громкими раскатами отдающийся от голых пыльных стен. Слышит ли он его так же отчетливо, как слышал, когда Баджи шептал ему что-то бессмысленное в шею, заставляя заливаться пунцовым румянцем. Слышит ли он гниль, которая сейчас гладкой патокой льется из губ, которыми он произносил слова не любви, но преданности и безграничной веры. С наглой усмешкой на лице под пристальные взгляды вальгалловцев, Ханмы и Казуторы, которые сейчас кажутся просто НПС в хреновой игре без отведенных им в этом сюжете хоть каких-нибудь реплик, он заявляет, что Майки его враг, что он убьет его. И скалится, будто искренне верит. А сам бросает мимолетные взгляды на неподвижное тело Чифую, изуродованное лицо и перепачканные в крови светлые волосы — он сам осветлял их не раз, — а теперь сам обагрил их его же кровью. Хочется поджать губы, хочется собственными руками стереть со своего лица усмешку, хочется врезать себе за то, что поднял на него руку. Но Баджи продолжает стоять в расслабленной позе и все еще форме Тосвы, пока на полу лежит самый близкий ему человек в той же форме, но теперь — совсем другой банде, когда его радостными возгласами приветствуют новые товарищи. А ему просто хочется велеть всем заткнуться. Баджи остается один. Наедине с изувеченным телом друга, которому никто не пожелал помочь. И садится на корточки рядом с ним, отчаянно закрывая ладонями свое лицо. Слез нет, есть только неподъемная тяжесть вины и желание все прекратить. Сознаться Чифую в глупом плане, в котором он вынужден играть роль жертвы; и просто молить о прощении, покрывая поцелуями шершавых обветренных губ каждый сантиметр разбитой его же кулаками кожи. Кейске отнимает руки от своего лица, не находя в себе сил посмотреть на него прямо, а не украдкой под внимательные взгляды вальгалловцев, которые только и ищут повод выдворить его из банды, стоит только слегка проколоться, стоит только сломаться, стоит только показать слабость. А Чифую его слабость. Своими теплыми ладонями он поднимает его руку с нетронутыми костяшками пальцев: он даже не пытался отбиваться. И накрывает его пальцы своими, слегка сжимая, наверное, единственный участок его тела, который не пострадал от кулаков Баджи. Подносит слабую кисть к своему лицу, обхватывая обеими руками и закрывая глаза: он замирает в позе молящегося. Баджи не верит. Но за него готов молиться, а его — молить о прощении. Теряя счет времени, он сидит так до тех пор, пока не начинает чувствовать легкое шевеление пальцев, будто сведенных судорогой. И только тогда он вызывает скорую. И уходит до ее прибытия. Баджи избегает его. Когда поднимается к себе домой, возвращаясь поздно вечером или под утро, — новая банда берет свое, — он оглядывается украдкой, боясь встретить на лестничной площадке своего заместителя — уже нет. Он видел результат своих стараний смазанным — было слишком много крови, чтобы оценить повреждения. И ему страшно видеть то, во что он превратил лицо парня и его тело. И каждый раз он взбегает по лестнице слишком быстро, опасаясь встретиться лицом к лицу со своим страхом и чувством вины, пока в один момент не замирает на втором этаже. Внезапное осознание отдается такой сильной тупой болью в затылке, что Баджи зарывается пальцами в свои волосы, сжимая их в исступлении. А что, если он его уже не увидит? Что, если Чифую тогда так и не вернулся домой? Ни тогда, ни позднее, ни сейчас, и уже совсем никогда не вернется? Баджи судорожно начинает вспоминать тот день, хотя запретил себе делать это, пока не убедит себя окончательно — так было нужно, все это он делает для них: для своих друзей, для всей Тосвы и для Мацуно. Он прокручивает в голове воспоминания, которые кажутся заевшей пластинкой: удар, удар, удар, еще один, и еще, и еще, пока кровь парня на костяшках не начинает мешаться с собственной. Как он бил? С какой силой? С какими мыслями в голове? С какими чувствами? С тем же сожалением, с которым сейчас опускает взгляд на свои руки с раскрытыми пальцами, вздувшимися венами — кажется, он слышит собственное гулкое сердцебиение — и сбитыми до мяса костяшками? С той же виной, навсегда завладевшей его головой и всем нутром? С той же гримасой боли и отвращения к самому себе? Баджи поднимает голову на звук открывшейся двери рефлекторно, слишком забывшись для осознанной реакции. И видит знакомую распахнутую дверь и застывший в проеме сгорбленный силуэт. И ему снова не хватает смелости взглянуть прямо, не украдкой. Ему снова не хватает сил посмотреть на дело собственных рук. Баджи сбегает от него снова. Сидит у себя на подоконнике, безразлично смотря на улицу, пока комнату заволакивает сигаретный дым — просил ведь выходить покурить на улицу, только вот Ханму это мало волнует. Кажется, он слышит, как звякает его металлическая серьга, а после переводит взгляд на самого парня с откинутой назад головой и выдыхающего слишком шумно и раздражающе, как ему кажется, дым. Баджи в Вальгалле всего несколько дней, а в няньках у него сам заместитель главы. У Баджи нет конкретного мнения насчет этого парня. Только знает, что в драках он проблемный противник, его серьга не изменилась с того дня, когда они еще были врагами, глаза его немного светлее, чем у самого Баджи, а белый форменный бомбер Вальгаллы ему, вообще-то, к лицу. А еще нянька из него никудышная: он только курит и ни разу не следит за возможным шпионом. Или Баджи так только кажется. Во дворе дома, когда Кейске смотрит в окно в последний раз, пустуют его любимые качели, на которых они с Чифую часто сидели вместе с вечера и до самого утра, забываясь за разговорами обо всем и ни о чем, а иногда просто проводя время в комфортном молчании друг с другом, пока каждый думает о своем. Ему хочется продолжить безучастно смотреть на серую — погода как-то некстати сильно ухудшилась, а небо затянуло тусклыми и тяжелыми облаками — улицу, но дым заполняет его легкие, заставляя хрипло прокашляться и бросить недовольный взгляд на незваного гостя. — Ханма, кури на площадке. Но просьба, так и не переросшая во властный указ, вызывает лишь смешок у наглого парня и новую порцию дыма, выдохнутую прямо в сторону Кейске. Когда он отворачивается к окну в следующий раз, на качелях уже сидит Чифую, одиноко и неторопливо раскачивающийся лишь короткими толчками мысков своих ботинок. И Баджи малодушно смотрит на его ноги, не осмеливаясь поднять взгляд выше, посмотреть хотя бы на спрятанное под объемной, большой ему одеждой израненное, избитое тощее тело. Лица Чифую он видеть не хочет совсем, боясь тех травм, которые могли оказаться слишком серьезными, что он мог ему нанести. Кажется, что он просто уснул на этих качелях, методично, ни разу не сбившись с заданного ритма, покачиваясь на носочках ботинок. Но его взгляд, взгляд одного лишь целого после драки — если избиение стало можно называть дракой — зеленого глаза, направлен прямо перед собой, изредка опускаясь ниже, насколько Баджи может увидеть. Ему физически больно смотреть на него. Ему не хочется видеть ссадин и синяков на красивом лице, которые оставили его собственные, сбитые в кровь о нежную кожу, кулаки. Ему не хочется видеть спрятанный под повязкой — выглядит слишком серьезно и опасно (с ним ведь все будет в порядке?) — глаз. Ему не хочется видеть, как неповрежденные, ведь он, черт возьми, совсем не пытался ударить в ответ, пальцы, подрагивая совсем слегка от напряжения, сжимают цепи скрипучих качелей. Он пытался защищаться только поначалу, выставив вперед хрупкие предплечья. Баджи хотел даже рыкнуть ему, чтобы убрал, пока не остался с переломанными руками. Но он промолчал. И все равно продолжил бить, оставляя синяки и жуткие кровоподтеки. Хорошо, что сейчас под большими рукавами всего этого не видно. Он бы не выдержал чувства вины. Он бы сорвался с подоконника, наплевав на Ханму в своем доме, наплевав на весь план, и упал к ногам Чифую, повинно положив голову ему на колени. И ожидая любого его решения, как приговора. Но почему-то Баджи эгоистично уверен, что чужая ладонь опустилась бы на его голову в неуверенной нежности, погладив по длинным волосам и окутав своим теплом. Но ладонь опускается на его плечо, предупредительно сжимаются цепкие пальцы, пропахшие табаком и покрытые жуткими струпьями. А над ухом звучит глухое и низкое предупреждение. — Лучше бы тебе оставить его и перестать так пялиться. Баджи не курит. Но теперь слишком часто спускается в магазинчик недалеко от дома, где ему продают сигареты. Наплел когда-то грустную историю о соседе, который не может самостоятельно купить единственную оставшуюся радость в жизни, — поверили. Можно ли назвать этим соседом Ханму, который каждый раз так умоляюще и небрежно бросает прокуренным голосом: «Хочу покурить», — и демонстративно открывает пустую пачку, отправляя ее в помойное ведро. Баджи готов слинять куда угодно, лишь бы не слушать грандиозные планы, половина из которых наверняка не будет осуществлена. Кто вообще доверится тому, кого все еще подозревает в шпионаже? Ханма, к сожалению, недостаточно для этого тупой. Лестница второго этажа. Знакомая сгорбленная фигура выглядит слишком неправильно рядом с дверью собственного дома, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу, будто не зная, как войти. Его мама всегда переживает после того, как Чифую возвращается хоть мало-мальски избитым — Кейске правда старался, чтобы это случалось реже. Что она почувствовала, когда сын попал в больницу? Что она сказала ему? И, что важнее, сказал ли он правду о том, кто это сделал? Баджи было бы легче, если бы хоть кто-то ненавидел его за содеянное, кроме него самого. Ведь Чифую точно не станет. «Пойдем со мной, у меня осталась лапша». Фраза застревает в пересохшем горле и вырывается рваным хрипом. Губы будто сильнее трескаются, когда он понимает, что привлек лишнее внимание. Когда он понимает, что не успеет сбежать незамеченным. Но все равно предпринимает нелепую попытку, делая неуверенный шаг на ступеньку ниже, когда слышит знакомый голос, звучащий будто совсем не так, как всегда. Его тембр стал ниже, а хрипотца в голосе наверняка вызвана травмами, которые оставил на нем лучший друг — больше, чем друг. Его голос кажется таким чужим и незнакомым, что Баджи точно ни за что бы не узнал, если бы не видел. Но он видит. — Баджи-сан, прекрати меня избегать. Это та самая фраза, после которой хочется сбежать еще сильнее. Но Баджи стоит на месте и безучастно смотрит на побитого парня, стараясь держать подбородок уверенно вздернутым вверх, взгляд не опускать на обшарпанные кеды Мацуно, а кулаки не сжимать в нервной попытке скрыть свое напряжение. Его бесит то, что приходится вести себя, как законченная мразь с человеком, который после всего этого все еще верит в него. Его бесит собственная беспомощность, собственный план и собственное непроницаемое сучье выражение лица, с которым он разглядывает им же оставленные на скулах синяки. — Чего тебе, Чифую? Свой же голос кажется чужим от резкого обращения по имени, которое раньше нравилось смаковать, игриво растягивать гласные. Но вместо того, чтобы прикусить язык, Баджи этим языком нахально облизывает обветренные, растрескавшиеся и искусанные на нервах губы, убирая руки со сбитыми в кровь о красивое лицо костяшками в карманы форменного бомбера Вальгаллы — подальше от его глаз. Но Чифую замолкает, не находясь с ответом, когда видит его реакцию и не видит раскаяния. Кейске долго старался вытравить из себя это чувство, но не смог даже приблизиться к тому, чтобы перестать чувствовать вину, которая сжирает его изнутри. Зато внешне он стал выглядеть так, будто ему искренне плевать на то, что он сделал, на то, что он предал друзей. И только Ханма видел тот его загнанный взгляд из окна квартиры на пятом этаже. Он запускает не израненные — почему ты, блять, не защищался как следует? — пальцы в непослушные пшеничные волосы — кто затонирует тебя теперь? — и сжимает слегка, натягивая на лицо виноватую улыбку, которую хочется стереть, от которой хочется взвыть и попросить — потребовать — перестать. Баджи почти чувствует, как по собственным пальцам в кармане куртки пробегается маленький, едва ощутимый разряд тока. От воспоминаний, как его пальцы легко растрепывали светлые волосы под хмурые взгляды и кошачье фырчанье, как спускались к затылку под тихие выдохи, как скользили по шее под несдержанный жалобный стон. Баджи сжимает руку в кулак. — Нет, ничего, извини, Баджи-сан. Чифую неловко улыбается, сощуривая один уцелевший — небольшой полупрозрачный синяк в сравнении со всем остальным за травму можно не считать, верно? — глаз. И выглядит таким светлым и искренним, будто ему правда есть за что извиняться. А у Баджи из головы не выходит его неживое, неестественно бледное и холодное окровавленное лицо, по которому продолжают и продолжают, и продолжают проходиться собственные костяшки. Приоткрытые в попытке урвать воздух между ударами разбитые губы, подрагивающие ресницы и полуприкрытые веки, наливающиеся синяками, припухшие скулы от непрекращающихся ударов. И сейчас на это лицо для него почему-то все еще надета самая искренняя и красивая улыбка. Будто ему правда есть за что извиняться. Чифую убирает ладони в карманы объемной куртки и опускает свой взгляд в бетонный пол лестничной клетки. А Кейске почему-то уверен, что он не может на него смотреть совсем не из-за обиды, злости или вины, которую он на него возложил. Он точно уверен, что Чифую потерян и разбит — да, именно, его же руками, — но все равно не держит на него зла. Почему он продолжает улыбаться, смотря в этот чертов пол? Почему он продолжает улыбаться при виде Баджи? Кейске пинает мыском ботинка окурок — возможно, даже Шуджи — и разворачивается к нему спиной, мерными расслабленными шагами направляясь к лестнице, — осталось пройти всего этаж. Он взмахивает ладонью почти небрежно, будто делает одолжение. И звучит отстраненно. — Забей. Уходя, он слышит только глухой шершавый звук, будто что-то съехало по стене. Баджи снова вытягивает над собой руку. И разглядывает не сходящие ссадины, которые каждый раз отзвуком глухих ударов о его кости и лицо отдаются в голове, заставляя его жмуриться и закрывать глаза. Хочется перестать слышать этот фантомный звук, сначала такой приглушенный, а потом влажный и противный — о стекающие по лицу струйки крови. Хочется закрывать глаза и не видеть изуродованного тела и искалеченного лица. Хочется не видеть ссадин на собственных руках. Чифую говорил, что проще смириться: «У тебя всегда сбиты костяшки, Баджи-сан». А потом проводил по сухим струпьям все еще нежными, несмотря на бесчисленные драки, подушечками пальцев и улыбался. Будто ему доставляло удовольствие трогать это уродство. Баджи в отчаянном нервном движении запускает избитые пальцы в длинные волосы и сжимает их до колкого ощущения натяжения, до тупой неприятной боли, пока лицо его искажает гримаса то ли ужаса, то ли злости — на самого себя. Он подрывается с кровати. И судорожно ищет в аптечке пластыри или бинты. И тем, и другим он заматывает пальцы и сбитые костяшки на кулаках. Отшвыривает от себя ненужные больше медикаменты и ложится на кровать, бесполезно вытягивая руку над собой и раскрывая перебинтованные пальцы. Он больше не видит этих ссадин. Но закрывая глаза, он все еще видит его лицо. Сколько проходит времени, пока он тщетно пытается избавиться от наваждения? Сколько проходит дней, пока он прозябает в Вальгалле, когда Чифую там один, старается хоть как-то докопаться до правды, пока от его капитана — бывшего капитана — нет ни единой весточки, нет ни слова о том, что все это какой-нибудь хитровыебанный план по устранению ебаного Кисаки? Сколько раз к нему заходил Ханма, прокуривая всю его комнату, а после — Баджи приходилось выслушивать от своей матери претензии и угрозы о том, что, если поймает с сигаретами — вышвырнет из дома? Сколько? Сколько времени прошло с тех пор, как чувство вины стало единственным, поселившимся в его сердце? Сколько раз он сбивал костяшки не о рожи нарывающейся уличной шпаны, а об изрытые стволы старых деревьев? До боли, до стекающей по пальцам и ладоням крови? Ему все равно, блять, не будет так больно, как было Чифую. Он все еще, блять, в сознании, когда тот не был. Баджи сжимает пальцами старенький телефон. Когда на него приходит сообщение с номера, который он давно выучил наизусть — кто знает, когда в драке можно потерять телефон, а вот память — уже проблематично. Когда на него приходит сообщение с коротким текстом, от содержания которого внутри что-то сжимается и ухает куда-то вниз. «Я пиздец как скучаю по тебе, Баджи-сан».