cold white light

— Верни мне свитер. Смотрит на крутящегося у зеркала парня, который выглядит чертовски довольным собой и тем, что он видит в отражении. Чифую лучезарно улыбается, поворачиваясь и расставляя свои руки в стороны, чтобы продемонстрировать всего себя в чужой одежде, как бы говоря: «Хорошо же сидит, чего ворчишь?» Он и правда выглядит таким утонченным и хрупким в светлом свитере с капюшоном, который больше его на пару, а то и тройку, размеров. Тонкие запястья выглядят еще более изящными, почти аристократичными в объемных прорезях рукавов, а разлет острых ключиц выглядывает из-за выреза. Баджи смотрит на него непозволительно долго, забывая хоть как-то ответить на наглый жест и изо всех сил борясь с желанием сказать ему, что он может оставить вещь себе. — На мне лучше смотрится, снимай давай, — только и выдает парень, самодовольно ухмыляясь и облизываясь, будто хищник, заприметивший славную добычу — молодую, неопытную жертву, которая ни за что не справится своими силами. — Нельзя все время быть таким невыносимым, Баджи-сан, — обиженно бубнит себе под нос Чифую, намереваясь снять с себя свитер друга и даже цепляя тонкими пальцами растянутый уже край вещи. Только Баджи обхватывает его запястье, не давая ему этого сделать. И, все еще держа его руку в своей, отходит на шаг, чтобы еще раз, хотя бы для приличия, оглядеть парня перед тем, как согласиться отдать ненужный ему самому предмет гардероба. Ему и правда идет одежда, которая больше него самого. Ему и правда идет этот дурацкий свитер Баджи. — Оставь. Ты красивый. И Чифую оставил. И теперь надевает его даже тогда, когда пытается скрыть побои: бесчисленные синяки, налитые багрово-фиолетовым или едва желтоватым оттенком, ссадины от чрезмерно сильных ударов и едва заметные следы от пальцев на плече — он так сильно пытался показать, что все еще с ним, или Чифую совсем ослеп от своей щенячьей преданности? Объемный светлый свитер скрывает даже его лицо, когда тонкие бледные пальцы натягивают капюшон поглубже на голову в попытке скрыть непрошенные слезы. Скрывает пальцы от колкого холода металла — цепи качелей так больно врезаются в сдавливающие их руки. Скрывает даже от промозглого ветра, нагоняющего темные кучевые облака. Но не скрывает от Баджи, взгляд которого, как кажется воспаленно-верному сознанию Мацуно, он чувствует, меланхолично раскачиваясь на поскрипывающих старых качелях и боясь повернуть голову к его окну, чтобы поймать на себе родной взгляд карих глаз. Ему страшно не увидеть в нем ничего. Чифую каждый раз поднимается на второй этаж медленно. Ему кажется, что, если он чуть дольше пробудет на лестничной клетке, он обязательно встретит на ней своего капитана, обязательно поговорит с ним, обязательно выяснит, какого черта происходит, и в идеальном варианте — выбьет из него всю дурь, ведь «как ты мог влезть во все это один, Баджи-сан?» Влезть во что — не знает и сам Чифую. Возможно, он только думает, что хорошо его знает, возможно, он совсем ничего не видит дальше своего носа, далеко не из-за спрятанного под повязкой глаза, возможно, Кейске просто его бросил, предал, при этом вдоволь наигравшись с его чувствами и умело их растоптав в той драке, как и его самого. Только он все еще верит: это просто безумный план, в котором он еще сыграет отведенную роль. Ведь не может он остаться лишь мальчиком для битья? Для битья, да? Чифую пролежал в больнице не меньше недели — он не считал дни, лишь мельком видел даты, когда его выписывали. За это время он нашел общий язык с одним жизнерадостным — даже слишком для этого места — медбратом. Он всегда приходил к нему на перевязку или чтобы выдать порцию бесконечных таблеток с яркой улыбкой на лице. Но даже эта улыбка сползла с лица человека, который видел его в тот день. Он спросил, как бы невзначай. «Ты дежурил, когда меня привезли?» По выражению лица медработника Чифую понял. Он рассказал, что все лицо парня было в крови. Свежей, все еще стекающей широкими алыми полосами из разбитого носа и скулы, уже запекшейся на более мелких ссадинах и просто засохшей на нетронутых участках кожи. Он рассказал, как ему было жутко от мысли, что подобное можно сотворить голыми руками. Чифую только усмехнулся в ответ, но своего веселья не пояснил. В отличие от этого медбрата, он прекрасно знал: Баджи-сан мастерски владеет своими кулаками в драке. Пока Мацуно был в больнице, он ни разу не посмотрел в зеркало. Ему не хотелось, чтобы усмешка с его губ сползла точно также, как улыбка с лица санитара. Ему было страшно возненавидеть Баджи-сана. И он отворачивался. Отворачивался от зеркал, когда проходил мимо них в холле, стыдливо опускал взгляд, когда чистил зубы и пытался аккуратно умыть обезображенное лицо. Даже сразу переворачивал телефон вниз экраном, чтобы ненароком в маленьком окошке не увидеть собственного отражения. После всего, что произошло в тот день, ему и в самом деле было страшно. Было страшно его осудить. С его шеи сняли корсет еще в больнице. Чифую так удовлетворенно мычал, когда наконец получил возможность похрустеть затекшей шеей. Бинты кое-где тоже были оставлены в пределах палаты. Домой парень возвращался лишь с несколькими пластырями и завязанным по-пиратски — забавно же, ну — глазом. И первым делом, когда он переступил порог квартиры на втором этаже, он побежал в ванную и разделся догола, вставая перед небольшим зеркалом, где мог разглядеть себя лишь до уровня выпирающих ребер. Наверное, хреновая больничная еда давала о себе знать — похудел. Чифую бесстыдно трогал свое лицо, пытаясь ощутить хотя бы что-то кроме тупой остаточной боли, но не получалось. В этих синяках уже не было Баджи. В этих ссадинах не было его пальцев и костяшек. В них не оставалось ничего кроме налившейся под кожей крови. Он отдирал пластыри, глотая свои слезы, и не понимал, почему, почему он сейчас плачет, если ему уже совсем не больно. Или может ему только казалось, что боли нет? Или может боль была просто другого, совсем непривычного для него рода? Повязку с глаза он снимал с особым трепетом и опасением. Он совсем не знал, что его ожидает под белыми бинтами. Его ожидала неестественно светящаяся бирюзовым радужка на багряном фоне налившейся кровью склеры. «Отслоение роговицы, — сказал тогда врач, — так бывает при травмах». Нужна операция, а пока Чифую видит одним глазом как в тумане. И надевает повязку обратно. Уж лучше не видеть вообще. Ему оказывается слишком легко убедить себя. В том, что Баджи-сан на самом деле просто хочет вытравить Кисаки из банды. В том, что Баджи-сан никогда бы не ушел и не оставил своих друзей просто так. В том, что Баджи-сан никогда бы не ушел и не оставил его просто так, никогда не причинил бы ему боли, никогда не довел бы до такого состояния, никогда не заставил бы проходить через скорую, плач матери, утешительные слова врачей, больницы и операцию. Баджи-сан бы никогда… Чифую так легко поверил в эту идиотскую теорию заговора еще тогда, когда стоял окруженный вальгалловцами и пытался убедить своего капитана не делать этого, еще тогда, когда он вообще мог стоять. А после — он упал. И лежал скорее похожий на некогда красивую, теперь же сломанную куклу, которую жестокий ребенок превратил в никому ненужный хлам, и место ему — только на помойке. Так Чифую себя и ощущал. Когда пустые глаза Баджи-сана прямо смотрели на лицо, разбитое его собственными кулаками. В этой сцене странно было все. Он знает своего капитана, он знает своего друга, и он наверняка уверен в том, что тот любит ввязываться в драки, любит пачкать белоснежную кожу рук в чужой крови, и на его лице всегда играет уверенная веселая улыбка. Тогда ее не было. А еще Баджи дорожит Майки и своей дружбой с ним. Он слышал только мимолетные фразы, брошенные кем-то из тех, кто знает их уже очень давно, и совершенно некрасочные рассказы самого Кейске о том, как в детстве они часто дрались то в шутку, то всерьез, но никогда это не становилось причиной ссор. Он не сомневается в том, что для капитана Майки — не только лидер, не только друг детства, но и близкий человек, связь с которым уже никто переплюнет, даже он сам. Тогда он сказал, что Майки — его враг. Баджи улыбался, стоя рядом с парнями в белых — в больнице было так много этого холодного оттенка — куртках и стягивая резинку со своих волос после того, как избил не просто каких-то нарвавшихся мудаков, а своего заместителя, своего лучшего друга, своего… В этой сцене было странно все. Но самое странное — это щенячья преданность Чифую. — Видел его? Голос Майки, который неожиданно зашел к нему после собрания, заставляет Чифую перестать нервно пытаться поправить бинты на своих предплечьях — ошибкой было пытаться вырваться, когда кто-то из вальгалловцев схватил его и кинул в центр игрового зала, ошибкой было предпринимать даже эту глупую попытку защититься вначале. Мацуно приходится повернуть голову к парню, чтобы взглянуть на него, — он ведь сел с правой стороны. Мотает головой, не желая говорить о тех неудачных встречах на лестничной клетке. И о взгляде, который он ощущал, пока сидел на скрипучих качелях. — Кто-то видел его с Ханмой. А он видел окурки на лестничной клетке. Зато теперь знает, кому они принадлежат. Майки что-то размеренно говорит о том, как они дрались с Баджи так часто, что в какой-то момент ему уже даже стало интересно, что произойдет, если он победит. Думал поддаться просто из любопытства. Но Баджи, как будто каким-то кошачьим чувством ощутив настроение друга, сказал ему выложиться в этот раз на полную: ему важно знать, насколько он по-настоящему вырос. И после его рассказа Чифую становится страшно. Если Баджи-сан смог отвернуться от человека, которого всегда понимал даже без слов, если смог предпочесть ему парня, виновного в смерти Шиничиро, если смог вверить себя в руки Кисаки — он ведь главный в Вальгалле, верно? — несмотря на свою прежнюю верность Майки, то что ему стоит перешагнуть через Чифую? И сейчас начинает казаться, что не так-то и давно они знакомы, не через столько-то и прошли вместе и не столь важны те двусмысленные касания и спонтанные поцелуи. Всего этого все равно может оказаться недостаточно, чтобы Баджи-сан остался с ним. Если он все еще с ним. Он слышал его рассказ о попытке угона, но осознавал лишь краем почти утерянного на тот момент сознания. Майки его подтвердил. И Чифую страшно еще больше от того, что он все еще не осуждает его, все еще готов простить ему даже ошибку, стоившую человеку жизни. Он все еще верен ему, предан ему, любит его. Любит ведь, да? Иначе как еще назвать эту глупую слепоту и в этом случае — на оба глаза и совсем не временно. Майки доедает тайяки, которые для него купил Чифую, и собирается уходить. А так хочется схватить его запястье и удержать, не давать оставлять себя одного с такими противоречивыми мыслями, которые буквально разрывают его надвое, которые наверняка в далеком будущем точно станут причиной множественного расстройства личности. Но Мацуно только виновато улыбается, будто задержал его или оторвал от каких-то важных дел — от Дракена, может быть, — и прощается коротким кивком головы и тихим: «Увидимся». А как прощается Баджи-сан с Ханмой? Чифую пытается заговорить с ним каждый раз, когда видит на лестничной клетке даже мельком, когда сидит на качелях и замечает, как он спускается с пятого этажа, наверное, за сигаретами для своего нового друга — почему-то в это трудно поверить, но вместе с тем, Чифую доставляет странную боль даже малейшая возможность, что это окажется правдой. Он пытается заговорить с ним каждый раз, но каждый раз слова так и остаются в груди невысказанными слезливыми обвинениями в том, что он оставил его, словами о прощении и просьбами вернуться в банду, вернуться к друзьям, вернуться к нему. Он только слегка улыбается, когда видит его, а в голове какая-то ядовитая язвительная мысль: «Ну что, насладился?» Чифую заговаривает с ним один-единственный раз. Он слышит его, видит, как быстро пытается сбежать, и откуда-то набирается уверенности, которой не было до этого. Просит — нет, требует — перестать его избегать. И ему страшно услышать ответ. «Мир не крутится вокруг тебя». «Я всегда тебя избегал, ты только сейчас заметил?» «Я думал, ты еще в больнице». «Надеялся, ты сдох». Баджи-сан никогда бы этого не сказал, но Чифую, пока он не с ним, пока он так одинок и уязвим, начинает думать, что он никогда не знал этого человека, никогда не знал своего капитана. И чем больше историй от Майки, которых стало намного больше, наверняка ведь ему трудно, и так он показывает свою тоску по другу, он слышит, тем сильнее ему начинает казаться, что он так мало о нем знает. От этого неловко, от этого жутко, но Чифую подсказывает что-то, что он не ошибается на его счет, никогда не ошибался. Его губы произносят совсем другие слова, но Чифую не вслушивается, все, что сейчас звенит в его ушах, — безразличный, холодный тон парня, который никогда таким не был. Неужели он ошибся? Чифую улыбается и растрепывает свои волосы, словно в попытке отогнать наваждение. Если в его доме сейчас Ханма, должно быть, он просто должен держать лицо. И Мацуно чувствует непреодолимую вину за то, что посмел усомниться в Баджи-сане, он чувствует себя отвратительным другом и херовым заместителем. Он никогда не должен в нем сомневаться. Но он так скучает. Извинения выходят честными, Баджи, наверное, даже не понял, что произошло. А Чифую лишь подыгрывает, ведь он не должен рушить планы своего капитана только из-за своих глупых чувств и сомнений. От собственной щенячьей преданности уже буквально щиплет глаза, или это всего лишь слезы? Оставаться одному не нравится. Ему хочется сразу же написать, позвонить, подняться выше на три этажа, просто постучать в чертову дверь — и будь, что будет. Но мать продолжает хлопотать на кухне под негромкие разговоры, слышимые из телевизора, и он не может так с ней поступить. Мацуно знает, что она во всем винит Баджи: она всегда его недолюбливала, но в его присутствии была все равно приветливой и доброжелательный, потому что: «Я рада, что у Чифую наконец-то есть друг». Но вот этот друг втягивает его в банду, а потом из нее же уходит, избивая ее сына до полусмерти, до частичной, временной потери зрения, и она слышит, как он ворочается по ночам в соседней комнате, не в силах уснуть, и иногда поколачивает свою подушку. Что она должна чувствовать? Что она должна думать о нем? Чифую не хватает смелости выйти из квартиры и равнодушно бросить: «Я к Баджи-сану», — даже если раньше эта фраза была самой обыкновенной и будничной. Ему не хватает смелости разочаровать мать тем, каким бесхребетным он стал рядом с этим мальчишкой. Или ему просто нравится себя так утешать, не признавая того факта, что он просто боится видеть Кейске, видеть его взгляд и в кровь разбитые руки о собственное лицо. Способ детский, совершенно инфантильный, но он не может сейчас быть один. Поэтому заключает с самим собой маленькую сделку: если Ханагаки или Майки сейчас смогут к нему прийти и просто хотя бы немного отвлечь, он ни за что не свяжется с Баджи-саном ни одним из способов. Но если нет… Сообщения обоим адресатам доставлены уже несколько минут как, и Чифую нервно постукивает по холодному полу носком. Первым ответ приходит от Ханагаки: ожидаемо, он сейчас с Хиной. А Мацуно слишком хороший друг, чтобы просить его помочь справиться со своими демонами, при этом пожертвовав временем, проведенным с любимой девушкой. Он и сам знает, каково это, когда хочется все свое свободное или даже не свободное время проводить с одним лишь человеком. От Майки же ответа он так и не дожидается, решая, что у лидера Тосвы сейчас и так полно забот. К тому же с ним трудно отвлечься от мыслей о Баджи — Майки сам слишком сильно с ним связан. Никаких договоренностей он не нарушает, только почему-то пока крутится возле зеркала в ванной чувствует себя так, словно его там никто не ждет. Там, на пятом этаже того же дома. И почему они только не познакомились раньше? Чифую хватается за осветленные совсем недавно Баджи-саном волосы и сползает вниз по холодной стене, прислонившись к ней оголенной спиной: он так и не решил, что хотел бы надеть. Приходить к нему в его свитере было бы глупо и совсем уж влюбленно, верно? Пальцы ощущаются совсем деревянными, будто он колючего холода, но Чифую отчаянно пытается набрать его номер по памяти, не заходя в контакты, надеясь, что, возможно, он его забыл. Только цифры успешно складываются в последовательность, а большой палец замирает над кнопкой вызова. Чифую страшно. Он не сможет сказать и слова, а дышать в трубку совсем неромантично и по-настоящему глупо. Поэтому негнущиеся пальцы набирают сообщение, и в него парень вкладывает все свои противоречивые чувства, с которыми старался бороться на протяжении всех этих долгих и долгих дней. «Я пиздец как скучаю по тебе, Баджи-сан». Ответ так и не приходит.