cold white light

— Не туго? Чифую перематывает его запястья и латает раны, пока сам выглядит потрепанным. Пока сам весь в бинтах. И Баджи прикусывает губу, чтобы из груди не вырвалось недовольное шипение, будто гордой змее наступили на хвост, и сейчас она вонзится своими клыками в лодыжку обидчика. Туго, но он молчит, думая о том, что посиневшая кисть не так страшит его, как виноватый взгляд друга. Он не осмеливается дать понять, что ему больно. Когда Чифую внимательно смотрит за тем, как собственные пальцы накладывают бинты на содранную кожу запястий, одним целым глазом. — Нормально, — голос почему-то все еще холодный и хрипловато-шершавый. Ему неприятно дышать, говорить, каждая попытка издать звук и напрячь грудную клетку вызывает новую волну боли в ребрах, но он все еще наивно надеется, что это не перелом. «Никаких врачей, Чифую, мать меня из дома точно выгонит». А Чифую тогда смотрел на него, избитого и вымотанного, похудевшего будто на пару килограммов за эти длинные часы, проведенные в подвале, — его лицо так осунулось. Может, он был там дольше, только не говорит. Но согласился не вызывать скорую. А потом спросил, кто вызвал ему. И Баджи в ответ промолчал — красноречивее всяких слов. Пальцы касаются его изодранной цепями кожи с такой нежностью, что Кейске отворачивает голову вбок. Почему-то осознание дается ему слишком тяжело. Вопрос застревает в пересохшей глотке, а на покрасневшие усталые глаза наворачиваются слезы из чувства вины, презрения к самому себе, отвращения и такой тупой благодарности, почти щенячьей и раболепной. «Почему не возненавидел?» — Сколько стоит операция? Я оплачу, — совсем другое срывается с губ. И он почти уверен, что Чифую хочет его ударить за этот бред. Он бы никогда не позволил заплатить за него. Одно дело лапша, а другое — деньги, которых нет у Баджи и, возможно, всей его семьи. — Я не хочу об этом, ладно? Просто дай вторую руку. Он такой красивый. Наверное, это не то, о чем сейчас должен думать Баджи, но он думает. Ненавязчиво эта мысль укореняется в голове, и даже больше не получается обращать внимание на синяки, на прикрытый повязкой глаз и еще более растрепанные, чем раньше, светлые волосы. Даже вина отходит на второй план, даже собственные пальцы не хочется спрятать от его глаз, чтобы не накатывало омерзение. Он видит перед собой только красивое лицо и сияющие живые глаза, взгляд которых так сосредоточенно направлен на вторую руку парня с кровоточащим и щиплющим запястьем. Только изящные тонкие пальцы, которые ловко проворачивают бинты и раскручивают крышку стеклянной бутылки перекиси водорода. Как-то Чифую хотел ей осветлиться, когда не хватало денег на краску. Баджи потрепал его волосы тогда и сказал, что идея точно херовая. Парню пришлось ходить с отросшими корнями. И все равно было красиво. Баджи двигается на кровати ближе к нему, стаскивая за собой и без того небрежно накинутую простыню. Хочется ближе, хочется теплее. Осенняя прохлада и непрогретый батареями воздух заставляют парня покрыться крупными мурашками, а его руки — опуститься на талию Чифую. Ему ведь тоже наверняка холодно, верно? Чифую кажется таким легким. Несмотря даже на гематомы, которыми покрыты оба их тела, несмотря на побои, которые оставляли чужие руки на подтянутом торсе Баджи, и его собственные — на Чифую, несмотря на постоянную боль от попыток сделать глубокий вдох, дать себе время и возможность перевести дыхание. Парень кладет свои ладони на бедра своего друга — если вообще еще имеет право так называть Чифую после того избиения и после того, что вытворяют его руки сейчас — и мягко улыбается ему, будто пытаясь убедить: все в порядке. Он краснеет, а Баджи почему-то от этого теперь слишком тепло, даже жарко в продуваемой осенним сквозняком квартире. И ему хочется одновременно остановиться, не дать совершенно глупым эмоциональным порывам взять над собой верх; и в то же время прекращать эти откровенные касания страшно, будто это единственная возможность наконец черту дружбы перейти. Они оба уже давно не представляют друг друга как друзья. «Это мой заместитель, Чифую», — куда чаще срывается с губ Баджи, если вдруг он знакомит парня с кем-то из своих старых друзей или, упаси всевышний, родственников. Мацуно же представляет его своим капитаном. И во всем этом есть какой-то скрытый смысл, понятный только им обоим, но ни разу невысказанный вслух. Мой друг — звучит пресно. И совсем не отражает всей близости и интимности их взаимоотношений. И даже регалии кажутся какими-то хоть и официальными, но более правильными. Они оба хотя бы наверняка могут утверждать, что сказанное — правда. А называть парня, которого целуешь иногда просто потому, что ему приснился кошмар, или утыкаешься во сне в шею и просыпаешься от того, как он томно от этого выдыхает, другом — было бы слишком нечестно. А Баджи хочет быть с собой хоть в чем-то честен. Его ладонь соскальзывает сначала на ягодицу как будто невзначай, но прикосновение становится каким-то излишне теплым, горячим, когда шероховатые пальцы твердо и уверенно ложатся на талию Чифую под свитером. Баджи слишком хорошо помнит его глаза, когда он разрешил оставить эту вещь себе. А еще помнит следующий сразу после — благодарный поцелуй в губы. Тоже совсем не дружеский. Но его движения из раза в раз остаются осторожными, даже если самому парню трудно сдерживать свой напор, он будто ожидает отказа, ожидает этого «нам не стоит, Баджи-сан». Возможно, он ожидает этого от Чифую так сильно, что совсем уже не понимает, насколько наивно приписывает свои мысли ему. Короткий кивок и чуть наклоненная вбок голова дают немое согласие, а благодарная улыбка и раззадоренный взгляд — требуют обязательного продолжения. И Баджи не смеет отказывать парню. Поцелуи в шею заставляют кожу Мацуно покрыться мелкими и частыми мурашками — Баджи чувствует их своими пальцами, проводя ладонью по спине, почти хаотично оглаживая ее напряженные мышцы и очерчивая выпирающие лопатки. Руки Чифую неуверенно ложатся на его плечи, а Кейске с легкой, выдающей его усмешкой, которую парень ни за что не увидит, вспоминает, как напористо он уселся к нему на колени. А ведь прикрытие было хорошим: так удобнее обрабатывать ссадины на лице. До ссадин дело, похоже, все-таки не дойдет. — Все в порядке? — Разве не я должен спрашивать? — чуть более хриплым голосом спрашивает в ответ Чифую и неловко касается гематомы на плече. Наверное, ему и правда неловко. Когда Баджи увереннее и плотнее прижимает его к своему торсу, шикая от боли, но все еще отдавая приоритет только тем чувствам, которые в нем сейчас вызывает этот парень, а не оставленные другим следы на его теле. Его пальцы сильнее сжимаются на плечах в попытке скрыть в них легкую дрожь, когда Кейске продолжает его целовать, при этом неторопливо, но уверенно раздевая. Собственный свитер оказывается где-то рядом на кровати, а ремень на джинсах звякает неуместно и громко, но Баджи слишком увлечен, чтобы придать этому звуку хоть какое-то значение. Сам же он почти уже раздет — все его тело покрыто синяками, которые необходимо было обязательно обработать, по мнению Чифую. Спорить не стал и молча позволил делать с ним все, что захочется от снятия мешающей одежды и вплоть до неприятной обработки синяков мазью, а ссадин — перекисью. Хочется отстраниться. Только лишь для того, чтобы полностью оглядеть обнаженное тело парня, которое видел не один раз. Но при других обстоятельствах он никогда не уделял особого внимания разглядыванию его, переодевающегося в домашнюю футболку для совместной ночевки или в форму их банды, чтобы послушно пойти на собрание, про которое они оба благополучно забыли, засмотревшись аниме и забывшись за неуместными шутками или серьезными разговорами о семьях и будущем. Сейчас же хочется увидеть. Каждый сантиметр его стройного тела. И даже почти нестрашно взглядом зацепиться за еще не до конца сошедшие синяки оранжевого, желтого, а кое-где — все еще фиолетового цвета. Нестрашно потому, что он готов провести по ним пальцами, словно беря ответственность за то, что сделал, готов коснуться губами, срывая с его тихие вздохи и чувствуя, как замирает его грудь, а легкие наполняются воздухом, который уже не может найти выхода. И Баджи берет на себя ответственность. Он укладывает его на кровать бережно, словно фарфоровую куклу, своими губами касается синяков на его лице, на его шее и груди. А пальцами — совсем кончиками — ведет по оголенным внутренним частям бедер, пока не касается разгоряченной чувствительной кожи, срывая с губ уже не тихий выдох, а почти отчетливый, но все еще смущенный и приглушенный спертым дыханием стон. Чифую наблюдает из-под полуприкрытых век и опущенных светлых ресниц, несмотря даже на пунцовый румянец, покрывший его щеки, вздернутый нос и даже кончики ушей. Но Баджи недолго позволяет ему наслаждаться видом, лишая его возможности смущенно отводить взгляд, когда переворачивает на живот, а сам прижимается к нему всем своим телом, пытаясь устоять на не держащих его руках. И ему почему-то даже спокойнее от того, что Чифую не смотрит. Ему хотелось бы видеть его смущение и подступающую к горлу неловкость вместе с каждым стоном, но он знает, что парень ему благодарен за эту маленькую уступку. Он еще успеет посмотреть на его раскрасневшееся от стеснения и удовольствия взмокшее лицо. Чифую не видит, но от этого даже отчетливее ощущает скользящие по его телу ладони, разборчивее слышит какие-то суетливые звуки, а после — чувствует горячие пальцы внутри себя, покрытые чем-то приятно-прохладным. Чифую точно плевать. Баджи недолго сдерживает себя, когда получает нужный отклик от парня и его тела, когда его мычание становится менее стыдливым и более требовательным, когда неповрежденные костяшки пальцев сжимают неаккуратно накинутую на кровать простыню. Когда ощущение жилистых пальцев сменяется ощущением горячей и твердой плоти, голос Чифую срывается на вскрик. Такой отчаянный, потерянный, но все еще блаженный. Голос становится более томным и размеренным, а вскрик теряется на фоне разливающихся по комнате сладкой патокой нетерпеливых стонов. Баджи чувствует, что парень послушно отдается ему со всей страстью, на которое только способно его истерзанное сознание и тело. Кейске старается для него. Он не обращает внимания на ноющие от боли ребра и трущиеся о бинты разодранные запястья. Прикусывает сладостно губу, с тихим рыком чертыхаясь про себя из-за своей собственной глупости. Кажется, раны снова будут кровоточить. Придется разочаровать Чифую еще одной обработкой. А эта мысль почему-то вызывает совершенно неуместную наивную улыбку на взмокшем лице. Рука Баджи скользит вверх по слишком белой в теплых оттенках закатного осеннего солнца лопатке, нежно оглаживая его плечо и хрупкое, покрытое синяками предплечье. А после пальцы переплетаются с пальцами, сбитые костяшки накрывают невредимые. И ощущение полноты всего происходящего, интимности и тепла захлестывает Баджи настолько, что он поначалу он даже не замечает жалостливого стона парня. Разливающееся по бедрам Чифую тепло возвращает Кейске к реальности, и его тяжелое тело падает рядом, заставляя матрас жалобно скрипнуть. Он чувствует облегчение, а себя — наконец-то снова живым. Улыбка Чифую, его красное лицо и прилипшие ко лбу осветленные волосы и правда стоят того, чтобы пережить все, что он пережил, вновь. И переживать бесконечное число раз, если потребуется. — Знаешь, я люблю тебя, Баджи-сан. Признание такое непринужденное, что Баджи не находит в себе сил на ответ, лишь прикрывая глаза и сжимая покрепче все еще сцепленные в замок пальцы их рук. Он не знает, сколько проходит времени в этой умиротворенной тишине. И эгоистично позволяет себе прикрыть, наконец, устало глаза и впервые за долгое время отдохнуть. Рядом с парнем, с которым ему всегда было спокойнее, чем без него. Рядом с парнем, с которым он всегда чувствует себя дома. Наверное, нет ничего более личного для самого Кейске, чем возможность назвать кого-то своим домом. Даже «люблю» будет слишком мало. Может, когда-нибудь он сможет признаться в этом ему. — Теперь можешь сказать, как нашел меня? — вопрос выходит будничным, будто заданный лишь для того, чтобы вывести обоих парней из омута тяжелых мыслей. Он поворачивает голову монотонно, лениво и сонно смотрит на друга из-под полуприкрытых век. Баджи пытался выяснить это еще по пути домой — в квартиру Чифую, которая почему-то сейчас ему кажется роднее своей, а он сам — роднее собственной матери. Но парень отмалчивался, отнекивался и говорил поберечь силы, ведь сейчас ему совсем не до разговоров. И брал его ладонь в свою, продолжая неторопливо и до безобразия терпеливо проводить израненного и избитого друга домой. Тогда Баджи совсем не задумывался о том, почему Мацуно не хочет об этом говорить, но сейчас его молчание начинает вызывать необоснованную волну беспокойства. Кто знает, во что мог влезть разволновавшийся парень, кто знает, что он мог себе придумать, когда не получил ответа, а лишь прочитанное сообщение и никаких вестей или хотя бы знаков. После того смс они виделись еще раз, и Кейске уверен, что по его виноватому, извиняющемуся, но все еще такому нарочито холодному взгляду Чифую понял: он прочел ее сразу же. Просто не ответил, просто не захотел, просто не… смог. Но сейчас Баджи аккуратно проводит своими кончиками пальцев по его подушечкам на ладони — мягкие, будто трогаешь лапку кота — даже котенка, — и не давит на него своим вопросом, но выглядит так, словно от ответа или же его отсутствия непременно зависит по меньшей мере его жизнь. — Я… я правда не думаю, что ты хочешь знать. Я бы не хотел. Подобный ответ заставляет его нервничать еще сильнее, и Баджи даже не замечает того, как своими короткими искусанными ногтями впивается в ладонь парня, но слышит его тихое жалобное шиканье, и рывком убирает свои пальцы, словно только что обжегся. А после своими руками обхватывает его ладонь и лелейно подносит к губам, касаясь тыльной ее стороны шероховатыми трещинками и грубоватыми ссадинами. — Чифую, я хочу знать, раз спрашиваю. Ты можешь рассказать мне. Что бы ты там ни натворил, — улыбка выходит неправдоподобной и кривой, но Кейске искренне хочет внушить парню, что не осудит. Он никогда теперь не посмеет его осудить. После всего того, что он сделал для него. После того, как не усомнился в нем — не усомнился ведь, если пришел, верно? После того, как до последнего оставался ему верен. Может, это чертов тупик, может, когда-нибудь он пожалеет о своем благородном порыве быть верным до конца и оставаться с парнем из благодарности и чувства вины. Но сейчас он не чувствует ни этой благодарности, ни этого чувства вины. Только какое-то тупое желание быть рядом с ним, беречь его и защищать ото всех, но в первую очередь — от себя. Он не знает, насколько готов ответить на признание Чифую тем же. Он привык к совсем другим чувствам. Но ведь они только подростки. У него есть все их чертово время мира, чтобы разобраться в себе. Если бы не любил, не лежал бы сейчас и не смотрел на него таким сияющим взглядом, когда еще недавно казалось, что он потух навсегда. — Ничего. Ты должен знать, что даже если я не сомневался в тебе, в том, что ты все еще предан Майки, — парень ненадолго заминается, словно хотел бы что-то добавить, но не осмеливается даже после всего, что сейчас было. А Баджи понимающе кивает в подтверждение: тебе тоже, Чифую. — Я потерял надежду на то, что смогу связаться с тобой сам. То есть, когда ты не ответил, а потом прошел мимо, я подумал, что ты сжег последние мосты. И теперь тебя лучше не трогать. Я не хотел все испортить. И Баджи тошно от того, до чего он довел парня — своего, да, Ханма? — но все равно продолжает слушать то, что он говорит, и бороться с желанием покрепче прижать его к себе, несмотря на боль и любой дискомфорт. — Меня нашел вальгалловец. Представился твоим другом, — Баджи после этих слов затихает настолько, что даже дыхание его становится абсолютно беззвучным. — Он сказал мне, где ты, скорее всего, находишься. Он был не уверен и рисковал даже ради этой попытки, — Чифую начинает звучать так, будто ищет этому «вальгалловцу» оправдание, а Кейске все меньше нравится, к чему ведет его рассказ. — Он просил передать, что ему жаль. — Это был Ханма? Вопрос выходит слишком робким даже несмотря на низкий и осипший голос: Баджи боится услышать ответ. Но Чифую все равно мотает головой и прикрывает глаза, даже если повязкой не скрыт только один, — единственные глаза, такого красивого бирюзового цвета, которые никогда не лгали ему, которые всегда смотрели с такой искренностью, на какую только способен самый преданный человек. И Баджи почему-то становится легче. В тот момент, когда он понимает, что единственным человеком, которому он теперь будет верить, единственным человеком, которому он будет предан, единственным человеком, к которому он искренне будет что-то чувствовать, всегда будет только Чифую. И все время мира ему не потребовалось.